Банана Ёсимото. «Амрита» (Книга первая)

ТОСКА

Банана Ёсимото. АмритаЯ по природе человек ночной и спать ложусь на рассвете. Соответственно, встаю не раньше полудня.

И значит, тот день был вдвойне исключительным. Я говорю о дне, когда Рюичиро [Здесь и далее имена собственные и некоторые топонимы приводятся в практической транскрипции (в отличие от принятой системы транслитерирования, составленной Е. Поливановым в 1917 году)] прислал свою первую посылку. Так вот, тем утром мой малолетний братец безо всякого предупреждения – если не считать с грохотом распахнутой двери – ворвался в мою комнату и принялся меня тормошить:

– Саку, вставай! Тебе посылка пришла!

– Чего? – не поняла я.

– Тебе пришла громадная посылка! – Было ясно, что эта егоза меня в покое не оставит… И притворяться, что я не расслышала и сплю дальше, не имеет никакого смысла – он просто залезет на кровать и примется скакать по мне как сумасшедший.

Делать нечего, я с трудом продрала глаза и поплелась на первый этаж. За мной, не отставая ни на шаг, катился по лестнице мой надоедливый братец.

Заглянув на кухню, я увидела маму – она сидела за столом и ела бутерброд. В воздухе витал вкусный запах кофе.

– Доброе утро.

– Доброе. Все в порядке? Что-то ты рано сегодня, – заметила мама, изобразив на лице удивление.

– Да все эта маленькая вредина. Пришлось встать, чтобы он меня не замучил. И вообще, почему он не в садике?

– У меня немножко температура. – С этими словами братец плюхнулся на стул и схватил со стола бутерброд.

– Теперь понятно, почему ты бесчинствуешь!

– Между прочим, ты в детстве была такой же. Если вдруг расшалилась ни с того ни с сего – значит, температура, – сказала мама.

– А где все?

– Еще спят.

– Кто бы сомневался, полдесятого утра, – я тяжело вздохнула. Мне удалось поспать всего пять часов, да и пробуждение было настолько резким, что теперь у меня кружилась голова.

– Кофе будешь?

– Угу, – кивнула я.

Кухня была залита утренним солнцем. Я сидела напротив окна, купаясь в солнечных лучах – они словно просачивались внутрь меня, впитывались в кожу. Давно забытое чувство. И мама, которая стояла посреди этой утренней кухни, повернувшись ко мне спиной, была такой маленькой и аккуратной, что казалась старшеклассницей, ни с того ни с сего решившей примерить на себя семейную жизнь.

Мама и правда была совсем молодой. Она родила меня в девятнадцать лет. Значит, когда маме было столько, сколько мне сейчас, у нее уже было двое детей. Просто ужас! – Ну, вот и кофе. Булочку будешь?

Рука, протянувшая мне чашку, прекрасна. Да – же не верится, что у человека, выполнявшего на протяжении двух с лишним десятков лет всю работу по дому, могут быть такие красивые руки. И хотя я очень люблю свою маму, этот факт мне почему-то неприятен. Как будто мама перехитрила всех и научилась не стареть.

В каждом классе обязательно найдется такая девочка, – вроде бы и не красавица, но чувствуется в ней некое удивительное сочетание изящества и эротичности, которое делает ее привлекательной – без очевидных, казалось бы, причин – для старших мальчиков. Я думаю, что моя мама в детстве была как раз такой девочкой. Когда пала женился на ней, ей было девятнадцать, а ему сорок. Потом родилась я, потом моя сестра Маю, а потом папа умер от ишемического инсульта.

Шесть лет назад мама снова вышла замуж. На свет появился мой младший брат. А в прошлом году мама рассталась со своим вторым мужем. С тех самых пор, как наше семейство перестало соответствовать модели «муж – жена – дети», дом, в котором мы жили, сделался похожим на общежитие.

Жильцов было пятеро: мама, я, братишка плюс моя двоюродная сестра Микико и мамина давняя подруга Джюнко (кажется, они дружили с самого детства), которая в силу ряда обстоятельств вынуждена была жить у нас.

Сложилась довольно нестандартная компания, своего рода «дамский сад», который лично мне очень нравился. Братишка был еще совсем ребенком и, подобно очаровательному домашнему животному, привносил в наше существование уют, объединял нас в единое целое.

Нынешний мамин кавалер был сильно младше ее, но мама не спешила выходить за него замуж – боялась новой неудачи, не хотела травмировать малолетнего сына. Этот молодой человек довольно часто приходил к нам в гости. Он отлично ладил с моим братцем, и казалось вполне естественным, что в какой-то момент они с мамой съедутся и станут жить вместе. Но до той поры мы, наверное, так и будем существовать нашей странной компанией…

Похоже, что кровное родство и совместное проживание – вещи мало связанные. Я задумывалась над этим и раньше, когда отчим жил вместе с нами. Отчим был очень добрым человеком, и после того, как он от нас ушел, я сильно по нему скучала. Невыразимая тоска, которую всегда ощущаешь в покинутом доме, висела в воздухе, давила на меня, и не было от нее спасения.

Поэтому-то я и думаю, что, если находится человек, который устанавливает в доме некий порядок, исподволь строит остальных, собирает их вокруг себя (это как раз про мою маму), то люди, живущие с таким человеком под одной крышей, неизбежно начинают чувствовать себя семьей.

И вот еще что.

Чем дольше ты живешь вне своего дома, тем вероятнее, что дом – и даже кровное родство не спасет – станет для тебя всего лишь далеким воспоминанием в ряду прочих.

Именно это и произошло с моей сестричкой, с моей Маю.

Такие вот мысли приходили мне в голову, пока я пила кофе и ела булочку с орехами.

Солнечные пятна на кухонном столе – именно они навели меня на размышления о нашем семействе.

– Ну-ка, Ёшио, давай в постель, а то разболеешься по-настоящему! – мама подтолкнула упирающегося брата к двери.

– Кстати, а про посылку это правда? – спросила я.

– Посылка? Стоит себе в коридоре, – закрывая за собой дверь, мама на мгновение обернулась.

Я поднялась со стула и пошла в коридор. На обесцвеченном ярким солнцем дощатом полу стояла, подобно невысокой белой статуе, картонная коробка.

Сначала я подумала, что это, наверное, цветы.

Попробовала приподнять посылку – для цветов вроде тяжеловато. На картонном боку, напротив надписи «от кого», значилось «Ямадзаки Рюичиро». Вместо обратного адреса – адрес гостиницы в префектуре Чиба. Вот, значит, где он сейчас путешествует.

Мне не терпелось узнать, что в посылке, и я распотрошила коробку прямо в коридоре.

Письма внутри не оказалось.

Я извлекла увесистую статуэтку, плотно обернутую полиэтиленом. Это был Ниппер – черноухий фокстерьер со старых пластинок фирмы «Виктор». Милый, милый Ниппер, он так трогательно смотрел сквозь прозрачную обертку. Один за другим я начала снимать с него слои полиэтилена, пока, в конце концов, он не вынырнул на поверхность, словно поднявшись из морских глубин. Выцветшие мягкие краски, печальный наклон головы – ну что за пес!

– Какой же ты замечательный, – сказала я и поставила его обратно в коробку, предварительно запихнув в нее подобранные с пола обрывки полиэтилена. Полусонная, я стояла посреди коридора и смотрела на Ниппера.

Его фигурка отчетливо вырисовывалась на фоне солнечных лучей, пронзавших коридор, в котором едва ощущал запах пыли, – пес казался частью некоего пейзажа.

Но почему именно Ниппер? Я не знала ответа на этот вопрос. Может быть, Рюичиро просто наткнулся на него в комиссионке. И глаз не смог отвести. Статуэтка была одной из тех вещиц, которые моментально становятся хранителями памяти о том путешествии, из которого их привезли.

Пес словно пытался мне что-то сказать.

Что-то, что я обязательно должна услышать.

Так же как он, наклонив голову, с тем же серьезным выражением, что было написано у него на морде, я старательно прислушалась. Но так ничего и не услышала.

Рюичиро любил мою сестру Маю. А сестра любила его.

Теперь Маю умерла.

Полгода назад она погибла в автомобильной катастрофе – врезалась на машине в столб линии электропередачи. В тот вечер она сильно выпила и вдобавок приняла чрезмерную дозу снотворного.

Маю не походила ни на отца, ни на маму, ни на меня – безупречная красота ее лица поражала. Я вовсе не хочу сказать, что мы с родителями уроды. Просто общее для нас троих выражение невозмутимой отстраненности, которое кому-то могло показаться равнодушием, даже высокомерием, было ей совершенно несвойственно. В детстве Маю походила на ангелочка.

С такой внешностью и речи быть не могло о жизни «как у всех». Все получилось само собой: Маю обнаружили телевизионщики и сняли несколько детских передач, а затем и фильмов с ее участием. Потом последовали второстепенные роли в телесериалах, а потом повзрослевшая Маю стала настоящей киноактрисой. Вот и получается, что она росла, в общем – то, не дома, а на съемочной площадке, среди кинознаменитостей.

Маю была вечно занята и наведывалась домой очень редко. В какой-то момент у нее развился серьезный невроз. Ее решение уйти из кино стало для меня полной неожиданностью. Во-первых, я и не догадывалась, что у Маю проблемы на работе, а во-вторых, она всегда казалась неизменно жизнерадостной – когда бы мы с ней не встречались.

Влияние шоу-бизнеса на взрослеющую девушку было ужасающим. К тому моменту, когда Маю решила поставить крест на актерской деятельности, ее внешность – одежда, косметика, даже выражение лица – казалась воплощением розовой мечты любого одинокого мужчины. Понятно, что далеко не со всеми представительницами шоу-бизнеса происходит то же самое. Вот я и думаю, что Маю просто с самого начала не была готова к жизни в этом обществе. И пока Маю тщательно маскировала свои слабости и недостатки, она сама не заметила, как сжалось ее внутреннее «я», задавленное броней внешнего лоска. Невроз был просто криком о помощи, отчаянным проявлением воли к жизни.

Когда Маю вдруг отказалась от карьеры актрисы, окончательно разобралась со своими мужчинами и переехала к Рюичиро, я подумала, что сестра решила начать новую жизнь.

Рюичиро был писателем. Они с Маю познакомились в те времена, когда он, как и всякий начинающий сценарист, писал сценарии за своих более именитых коллег. Маю нравились его сценарии, она всегда их узнавала, хоть они были подписаны чужими именами. Это очень сблизило ее с Рюичиро. Писатель-то оно, конечно, писатель, но пока что на счету у Рюичиро был всего один роман, который вышел три года назад. С тех пор он так ничего и не опубликовал. Однако странное дело: для определенного круга людей его роман оказался чем-то вроде настольной книги и все эти годы медленно, но верно продавался.

Перед тем, как познакомить меня с Рюичиро, Маю дала мне почитать этот роман, в котором речь шла о современной бездушной, неискренней молодежи. Текст показался мне настолько безликим и перенасыщенным скрытым смыслом, что я испугалась встречи с его автором. А вдруг этот человек сумасшедший? Но Рюичиро не был сумасшедшим. Он оказался самым обычным молодым человеком. Наверное, в прошлом он пережил что-то очень неприятное и этот горький опыт, отложившись в его подсознании, впоследствии преобразовался в такой вот пугающий текст. Я думаю, для этого тоже нужен своего рода талант.

Бросив кино, Маю не стала искать другую работу. Жила себе вместе с Рюичиро, подрабатывала, где придется, то тут, то там. Тянулось это довольно долго. Так долго, что мы с мамой стали забывать, что эти двое до сих пор так и не поженились. Я часто бывала в их небольшой квартирке, да и они нередко приходили к нам в гости. Они всегда были такими веселыми… Я до сих пор не понимаю, что же произошло, и почему жизнь моей сестры завершилась алкогольным опьянением и передозировкой снотворного за рулем.

У нее была бессонница, а таблетки и спиртное помогали ей уснуть. Даже когда она доставала из холодильника банку холодного пива в залитой мягким вечерним солнцем кухне, это не казалось чем-то ненормальным. Хотя, если задуматься, то начинаешь припоминать, что у нее в руке всегда была либо банка пива, либо что-то подобное. Просто все выглядело настолько естественно, что не вызывало подозрений.

И только сейчас я, наконец, все поняла, сейчас, когда вспоминаю ее ребенком – ангельское личико на подушке, густые ресницы, беззащитная белая кожа (никто так и не смог ее защитить). Я чувствую, что все началось гораздо раньше, до того, как Маю попала в мир шоу-бизнеса, и, уж конечно, до того, как она встретилась с Рюичиро.

Но как именно все начинается и почему, к чему может привести – этого, понятно, не знает никто. День за днем, скрытая под внешней оболочкой нарочитой веселости и улыбчивости, ветшает душа, превращаясь в прах, в ничто.

– Не думаю, что она выпила снотворное по ошибке, – сказал тогда Рюичиро в коридоре больницы, куда Маю привезли после аварии.

К тому времени уже было ясно, что ситуация безнадежная;

– Да, не похоже, – ответила я. – А ведь она совсем еще молодая…

На самом-то деле и я, и Рюичиро, и мама, которая стояла рядом с нами и все это слышала, думали совсем о другом. Мы уже все знали, словно кто-то вложил в нас это знание. Казалось, что знание даже можно потрогать руками. Но, боясь совершить бестактность, никто из нас не решался о нем говорить.

Да и могла ли она ошибиться?

Она, которая была такой аккуратной: отправляясь в очередную поездку. Маю всегда тщательно упаковывала свои таблетки – одни в одну коробочку, другие в другую, чтобы ежедневно принимать строго установленную дозу.

К тому же, хоть Маю была молода телом, душой она уже успела состариться и не ждала ничего от будущего, – по сути, жизнь ее дотлевала, как тлеют угли.

«Ее нельзя было спасти. Да она и не хотела, чтобы ее спасали», – эта мысль, словно произнесенная вслух, витала в воздухе, отражаясь от белых стен больничного коридора, где мы сидели на диванчике из кожзаменителя. А ведь мы были для нее самыми близкими людьми. Мы любили ее.

После смерти Маю мама плакала почти каждый день и ходила с красными, опухшими глазами. А я не могла плакать.

Но однажды я, пожалуй, все-таки оплакала свою сестру.

Это произошло через пару дней после того, как я получила по почте черноухого Ниппера. В тот день Микико и мой братец пошли в видеопрокат и взяли на вечер кассету «Наш сосед Тоторо» [Полнометражный мультипликационный фильм Миядзаки Хаяо (1988). Главные персонажи – две сестры. Классика детского анимэ]. Перед тем как смотреть фильм, они зашли ко мне и предложили составить им компанию. Все вместе мы спустились на первый этаж. Я уверена, что у них и в мыслях не было ничего плохого. Что же касается меня, то я толком не знала, о чем этот фильм. Не подозревая никакого подвоха, я принесла с кухни чай с печеньем, засунула ноги под котацу [Котацу – низкий стол с нагревательным элементом, установленным под столешницей. Сидящие вокруг стола греют под ним ноги], устроилась поудобней и приготовилась смотреть.

Мне хватило пяти минут, чтобы понять, что дело плохо.

Это была история про двух сестер, – абсолютно ничего личного, сплошь какие-то общие места, и тем не менее каждая сцена в фильме напоминала мне те или иные события из моего собственного прошлого, – воспоминания накатывали на меня, словно волны на морской берег. Две сестрички, две маленькие девочки. Детство кончилось очень быстро. Но ветер, и счастье, и мягкий свет, и какие-то особенные цвета, в которые был окрашен мир вокруг нас, – все это вдруг всплыло у меня в памяти.

Собственно говоря, я не вспоминала Маю.

Как не вспоминала и ту поездку, когда мы втроем – мама, Маю и я – поехали в Такахара. Мы лежали тогда под защитным пологом от комаров и рассказывали по очереди всякие страшные истории, а потом заснули, крепко прижавшись друг к другу.

Я не вспоминала ее мягкие каштановые волосы и молочный, младенческий запах… Мои воспоминания не были очень уж конкретными. Просто вдруг меня охватила убийственная тоска, перед глазами все потемнело.

Разумеется, никто ничего не заметил.

Братец сидел как завороженный, не отрывая взгляда от экрана, и, казалось, вообще не соображал, что происходит вокруг. Микико одним глазком посматривала в сторону телевизора, а другим к себе в тетрадь – ей задали сочинение, и она пыталась совместить просмотр мультфильма с сочинительством. Иногда она спрашивала у меня что-нибудь вроде:

– По-моему этот Итои совершенно бездарно озвучивает папу [Итои Шигесато, копирайтер. Не будучи профессиональным актером, тем не менее озвучивал роль отца в мультфильме «Наш сосед Тоторо»]. Тебе не кажется, Саку?

– Не знаю. По-моему, в самый раз.

– Ага, просто здорово! – поддакнул братец.

И вот я сидела с ними в одной комнате, смотрела тот же фильм, что и они, но при этом меня не покидало странное чувство, что я проваливаюсь в какое-то сюрреалистическое пространство, исполненное не прежней тоски, а какой-то светлой печали… думаю, мне удалось проникнуть туда только благодаря тому, что я смотрела фильм не одна, а с Ёшио и Микико. После того, как мы досмотрели кассету до конца, я пошла в уборную. Первое потрясение прошло, и, открывая дверь в туалет, я подумала про себя: «А фильм-то оказался совсем неплохим». В туалете меня поджидал Ниппер. В моей комнате для него не нашлось места, и я, недолго думая, переселила его в туалет на первом этаже. Взглянув на Ниппера, на трогательный изгиб его шеи, я почувствовала, что вот-вот расплачусь. На самом деле слезы и так уже текли по моим щекам. Я проплакала в туалете минут пять, не больше. Но это был настоящий плач – такой, от которого начинает звенеть в голове, и ты перестаешь понимать, что происходит. Плач на одном дыхании. Плач не по сестричке Маю с чрезмерным макияжем, неспособной – из-за алкоголя и лекарств – на простые человеческие чувства вроде веселья, злости, печали, радости, а по тому светлому времени, которое безвозвратно потеряно для большинства сестер в нашем мире.

Когда я вернулась в комнату и пристроилась у котацу, братец радостно поинтересовался:

– А чего так долго? Ты по большому, что ли, ходила?

– Ага. А что, нельзя? – спросила я.

Микико засмеялась.

Итак, я смогла заплакать, но в первый и последний раз.

Может, мне все-таки удалось расслышать рассказ черноухого Ниппера.

До того, как Рюичиро отправился в свое путешествие, я видела его всего один раз. Наша встреча произошла ранней весной. Дело было вечером.

Всю зиму я проработала в одной фирме, но потом разругалась с начальством, после чего меня уволили, и теперь вечерами я подрабатывала в стареньком, но очень приятном баре.

Тот вечер оказался на редкость длинным. В принципе, его можно разделить на несколько фрагментов, но все они были связаны одним и тем же настроением. Вряд ли я когда-нибудь забуду тот вечер.

Я опаздывала на работу и шла довольно быстро, почти не глядя по сторонам. Недавно прошел дождь, и асфальт возле станции был похож на ночную реку, в которой, подрагивая, отражаются городские огни. От быстрой ходьбы и от мерцания огней у меня закружилась голова.

В толпе у станции сновали люди с анкетами. Они подходили к прохожим и проникновенно спрашивали: «Как вам кажется, что такое счастье?» Меня останавливали несколько раз. И каждый раз я отвечала стандартным «не знаю». Этот бесконечно повторяемый вопрос выбил меня из колеи. Я, не замедляя шага, незаметно для себя призадумалась, ощущая в душе какие-то неясные образы. В ушах зазвучали мелодии знакомых песен о счастье.

«И все же, – думала я, – все же где-то там, куда никому и никогда не добраться, должно быть настоящее счастье. Золотой сияющий образ. Что-то такое, чего хочется каждому из нас. И желание это сильнее надежды, а образ сияет ярче самого яркого света…»

И чем дальше мы уходим от того места, где незнакомые люди задают нам вопросы о счастье, чем безудержнее желание залить надежду алкоголем, тем яснее мы чувствуем, что еще немного – и мы ухватим птицу счастья за хвост.

«В этом-то все и дело», – подумала я, снова вспомнив сестру.

Маю, моя небрежная, ленивая, неискренняя сестра, человек с исковерканным характером, была жадной до счастья. Но у нее был редкий талант. Исключительная особенность, которая просто не могла не вызывать в людях уважения.

Маю умела улыбаться, как никто другой.

Я не говорю о «рабочих» улыбках, которых у Маю было не меньше сотни. Иногда, без всякой задней мысли или какого-либо расчета, она вдруг улыбалась другой, совершенно естественной улыбкой. Этой улыбки было достаточно, чтобы люди простили Маю все недостатки до единого.

Уголки ее губ изящно приподнимались, уголки глаз мягко опускались – и на лице расцветала улыбка, солнце выглянуло из-за туч. Ослепительная, чистая, грустная до слез, искренняя, естественная улыбка.

Даже когда Маю уже угробила свою печень (отчего у нее испортился цвет лица, кожа покрылась прыщами и мелкой сыпью), она сохранила это поразительное умение улыбаться. Сохранила до самой могилы, да и в могиле, наверное, тоже.

Все, что я говорю сейчас, я должна была сказать ей при жизни. Я должна была говорить ей это каждый раз, когда она улыбалась. Не пожирать ее восхищенно глазами, а просто сказать.

Когда я, выбившись из последних сил, все-таки добралась до бара, оказалось, что там нет ни одного клиента. Хозяин и вторая официантка сидели со скучающими лицами за стойкой и слушали музыку. Если бы не музыка, в заведении было бы тихо, как на морском дне. Казалось, что, если я что-нибудь скажу, мои слова прогремят как гром.

– Что за дела? Сегодня разве не пятница? – наконец произнесла я.

– Все из-за дождя, – довольно жизнерадостно ответил хозяин.

Я повязала фартук и присоединилась к двум бездельникам.

Этот бар нравился мне всегда, с тех пор, когда я сама была здесь завсегдатаем.

Во-первых, меня успокаивал приглушенный свет. Здесь всегда было полутемно, так что, если положить руку на стол, ее с трудом удавалось разглядеть. По вечерам хозяин специально не зажигал свет, пока не наступала непроглядная темнота. Во-вторых, мне нравилось, что здесь, как правило, было мало посетителей. Плюс видавшие виды столы и стулья – все это создавало странноватую, завораживающую атмосферу. И дощатый пол, характерный масляный запах которого напоминал мне о школе, о тех временах, когда я училась в восьмом или в девятом классе. Вся обстановка бара – старая, потрепанная – была окрашена в коричневые тона. И каждый раз, ложась грудью на стойку, я испытывала такое блаженство, что казалось, вот-вот умру. Я обвела глазами тихое, таинственное помещение и в очередной раз подивилась тому, насколько иначе выглядит бар, когда в нем толпится нетрезвый народ.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился Рюичиро.

– Ну и ну! – сказал он.

Мы испуганно вздрогнули, настолько это было неожиданно. Оправившись от испуга, я сказала:

– Добро пожаловать.

– Вы при виде клиента каждый раз пугаетесь? Ну и местечко, – проговорил Рюичиро, усаживаясь за стойку.

– Мы просто решили, что сегодня уже никто не придет.

Рюичиро осмотрелся:

– А у вас тут куча места. Даже обидно.

– Зато когда народ набивается, то уж под завязку Правда, это редко бывает. Да и вообще, что хорошего в переполненном баре? – я улыбнулась.

– Пока других клиентов нет, можешь поболтать со своим другом, – сказал хозяин. Этот мужчина, которому на вид было чуть меньше сорока, отчасти даже радовался, что сегодня нет посетителей, – можно отдыхать и слушать свою любимую кассету.

Я вышла из-за стойки, сняла фартук и положила его на стул, чтобы был под рукой. Мне досталась роль «подсадного» клиента, готового в любой момент превратиться в обслуживающий персонал (впрочем, в тот вечер до этого дело так и не дошло).

Мы решили выпить и пили весь вечер под звуки одной и той же без конца проигрываемой кассеты с джазом.

Рюичиро болтал о том, о сем, а потом, как бы, между прочим, спросил:

– А как ты думаешь, что такое счастье?

Выло понятно, что он это не всерьез, но мне все равно на секундочку стало не по себе.

– Ты, случайно, не заполнял анкету возле станции? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Какая еще анкета? Ты о чем?

– Ни о чем. Просто «счастье» – это, прямо скажем, не самое употребляемое слово в повседневном лексиконе.

Коричневый напиток в моем стакане становился все прохладней и прозрачней, постепенно сливаясь с цветом тающего льда. Я наблюдала за этим любопытным процессом.

Бывают вечера, когда все удачно складывается, все сходится. Тот вечер был именно таким. Я уже начала немного пьянеть, что было даже приятно. Мне не хотелось быть трезвой. Едва слышная фортепианная мелодия вдруг зазвучала бодрее, набирая темп.

– Уж вы-то с сестрой, я уверен, использовали это слово чаще остальных, – сказал Рюичиро. – Когда ты приходила к нам в гости, вы с ней садились рядышком и весело щебетали о счастье, как две нежные птички.

– Какое удачное сравнение. Сразу видно, что ты писатель, – ответила я.

– А ты сама посуди. Во-первых, у тебя семья как из американских фильмов: молодая мама, малолетний брат, двоюродная сестра и… кто там у вас еще?

– Мамина подруга.

– Во – во. Так что поводов призадуматься о счастье гораздо больше, чем у обычных людей. Чтобы в таком возрасте у кого-нибудь был брат – дошкольник – это, скажу я тебе, большая редкость.

– Ну, ребенок в доме – это всегда приятно. Сразу чувствуешь себя моложе, чем ты есть на самом деле. Только вот шуму от него… Зато очень интересно смотреть, как он растет день ото дня, прямо на глазах.

– Наверное, твой брат вырастет довольно своеобразным – одни тетки вокруг.

– Было бы здорово, если б он вырос красивым. Представляешь, когда он школу закончит… Мне, правда, уже больше тридцати будет – даже думать об этом противно… Неважно, в общем, я в темных очках и на высоких каблуках буду с ним гулять по городу, и все молодые девчонки просто умрут от зависти.

– Это никуда не годится! У него же комплексы разовьются.

– Короче, я просто хотела сказать, что ребенок – это здорово. Только подумай, у него все еще впереди. Столько возможностей.

– Ну да, ну да. Все только начинается. Сперва школа, потом первая любовь, потом половое созревание, школьные экскурсии, путешествия…

– Путешествия?

– Тебе кажется, это слово здесь неуместно? А у меня, наоборот, школьные годы всегда ассоциируются с путешествиями, наверное, потому, что каждый раз, когда все ехали куда-нибудь, я, как назло, заболевал и никогда с классом не ездил. До сих пор одноклассникам завидую.

– Ну, так съезди куда-нибудь сейчас. Кто тебе мешает? – спросила я, сама не знаю зачем.

– Съездить куда-нибудь? А что, неплохая идея. Я хоть завтра могу выехать, – он произнес это мечтательным тоном, будто мысль о путешествии пришла ему в голову впервые в жизни. – Нет, правда. Очень хорошо, что я собрался ехать именно сейчас, а не десять лет назад – по крайней мере, мне не придется считать каждую копейку в дороге.

– Да уж, малобюджетные путешествия пагубно сказываются на здоровье путешествующего, – зачем-то изрекла я.

Рюичиро вдруг ни с того ни с сего воодушевился:

– Знаешь, я по работе несколько раз был на Кюсю и в Кансай [Кюсю – один из островов Японского архипелага. Кансай – западная часть острова Хонсю] тоже. Но один я никогда не ездил – всегда с фотографом или с редактором. Мы готовили репортажи в стиле путевых заметок. Со знакомыми, в принципе, приятно работать, не напрягает. Хотя по-настоящему все равно не расслабишься – надо собирать информацию, записывать каждую мелочь. То ли дело поехать куда-нибудь одному. Спокойно, без спешки. Два-три дня такого отдыха, и в голове все проясняется, даже домой как-то не тянет. Может, я не прав, но мне кажется, что для человека естественней путешествовать в одиночку. А уж в моем-то случае однозначно. Никаких обязательств у меня нет, квартплату можно через любой банк хозяину на счет перевести. Паспорт на всякий случай всегда ношу собой, так что, если захочется, – и за границу можно слетать. Деньги тоже вроде бы есть. Все, что требуется, – это сесть на поезд или на самолет – и в путь: с пересадками, со всеми делами; а потом – обратно домой, и на обратном пути вдруг испытать приятное волнующее чувство, что вот с этого момента, прямо здесь и сейчас, начнется новая, совсем другая жизнь. Но пока я не уехал, я могу стирать грязное белье в ванной гостиничного номера и покупать в местной лавке необходимые мелочи, вроде бритвы или зубной щетки. А статьи, в конце концов, можно и по факсу посылать… Раньше друзья часто рассказывали мне про свои поездки во всякие интересные места. Ведь почти везде есть что посмотреть, везде есть свои достопримечательности. Правда, по рассказам я толком не мог ничего представить, мне не хватало воображения. Я слушал рассказы, потом шел домой, а дома все никак не мог отделаться от одной мысли: раз путешествия настолько интересны и увлекательны, почему же я сам никуда не езжу?! Может, потому, что, не успев уехать, я уже хочу вернуться?

– А может, потому, что у тебя была Маю?

– Но теперь-то ее нет.

– Ага. Теперь ее нет.

После этих слов мне показалось, будто я расстаюсь с Рюичиро, провожаю его куда-то далеко – далеко, откуда он уже не вернется. Темное, тяжелое чувство. Бар словно затопило грустью. Я испугалась этой грусти, этой тоски. В поисках спасения я обернулась в сторону стойки, но тщетно – хозяин и вторая официантка, судя по их сосредоточенным лицам, вели какой-то страшно серьезный разговор. Им было не до шуток. Помощи ждать не приходилось.

– А ведь Маю была типичной путешественницей, – неожиданно сказал Рюичиро. За весь вечер он впервые сам заговорил про Маю.

– Что значит «типичной путешественницей»? Это какой-то писательский термин или что? – улыбнулась я.

– Я как раз собирался объяснить и даже, наверное, объясню, если ты меня не будешь перебивать, – улыбнулся он в ответ. – Понимаешь, Маю смертельно устала от своей работы, закрылась от мира, но при этом сохранила какую-то наивную непосредственность и совершенно сумасшедшую непредсказуемость. Именно в этом и заключалось ее очарование. Когда путешествуешь, то странное дело… Я даже не знаю, как это объяснить. Только не пойми меня неправильно, я не собираюсь говорить банальностей типа: «Жизнь – это бесконечный путь» или «На этом пути мы все спутники», но когда ты два, три, четыре дня путешествуешь с одними и теми же людьми – мужчинами, женщинами, неважно, – в какой-то момент ты от усталости, наверное, приходишь в приятное, отчасти болезненное возбуждение. Никогда не замечала? Едет в машине компания, возвращается домой, и все веселые – даже противно становится. Смеются без перерыва, потому что в таком состоянии, что ни скажи – все кажется смешным и интересным. И, в конце концов, уже до того весело, что возникает иллюзия, что вот это-то и есть настоящая жизнь. Вернувшись домой, ходишь по квартире, и все тебе мерещится, что люди, с которыми ты путешествовал, тоже где-то здесь, рядом. Может, в соседней комнате или на балкон вышли, а потом утром просыпаешься один – одинешенек и думаешь: «Что ж такое? Куда все подевались?» – и такая тоска одолевает… Однако мы – люди взрослые, мы понимаем, что притягательность момента заключается именно в его мимолетности. И необычное кажется нам необычным только потому, что существует обыденное. Правильно? Но Маю думала иначе. Она со свойственным ей простодушием считала, что, если ты почувствовал необычность момента, ты просто обязан сделать все, чтобы этот момент длился вечно. И мне кажется, что Маю принимала свое чувство ко мне за любовь по ошибке. Именно из-за своего стремления к незаурядности она решила, что любит меня. Ей нравилось, что у меня нет постоянной работы, нет стабильности. Мы ни разу не говорили о свадьбе или об общем будущем, да и вообще о каком бы то ни было будущем. Потому что с самого начала было ясно, что Маю – человек без будущего. Ее жизнь – это путешествие в настоящем. Путешествие бесконечное, ибо она боится… боялась возвращений. Живя рядом с ней, я и сам, было, поверил в ее вечную молодость, в ее бессмертие.

– Наверное, это потому, что она была актрисой, – сказала я. После смерти Маю я много об этом думала. – Представь себе: режиссер, съемочная группа, актерский состав. Каждый раз одни и те же лица. Эти люди собираются в определенном месте в определенное время с определенной целью. Им все равно, ночь или день, они падают с ног от усталости, но продолжают сосредоточенно работать. Их связывает нечто более сильное, чем любовь или семейные узы. Они зависят друг от друга, психологически и физиологически. И все это – ради одного сценария, ради одного фильма. А после того, как отснят последний кадр, – всем спасибо, все свободны. И все возвращаются к повседневной жизни, чтобы во время пробного просмотра еще раз – сцена за сценой – пережить долгие дни съемки. Для них изображение на экране – напоминание о том времени, которое уже никогда не повторится. Своеобразное подведение итогов, конспект собственной жизни, а ведь обычные люди могут дожить до самой смерти и никогда не испытать ничего подобного. Я часто думаю, что жизнь Маю была отравлена не наркотиками, не алкоголем, а этой бесконечной чередой встреч и расставаний.

– Вот оно что. Так, значит, вы две сестрички – рабыни привычки?

– Рабыни привычки? Нет, – удивившись, сказала я. – Во всяком случае, мне что-то не верится, что какая-нибудь из моих привычек может меня убить.

– Ну да, ну да, все верно. Абсолютно другой типаж, – легко согласился Рюичиро, но его вопрос заставил меня задуматься.

А что, если все так, как он сказал?

Разве я сама, сидя за столом и макая в холодный чай сухое печенье, не вспоминаю о счастливых днях? Чем не экскурсия в прошлое?

И чем моя нынешняя жизнь в доме, где кроме меня живут три женщины и маленький мальчик, отличается от того путешествия, о котором говорил Рюичиро?

Все это было так непонятно. Я интуитивно чувствовала опасность и не хотела ничего понимать. Мне было страшно.

Если копнуть чуть глубже, то не только я, но и любой человек в подобной ситуации быстро окажется там, где оказалась Маю.

В два часа бар закрылся. Уборка заняла несколько минут, и в начале третьего мы вышли на улицу. Дождь прошел, на небе виднелись звезды. В прохладном ночном воздухе едва ощутимо пахло весной. Я пожелала хозяину спокойной ночи, и мы остались с Рюичиро вдвоем.

– Ты на такси поедешь? – спросила я.

– Других вариантов, кажется, нет.

– Не подбросишь меня до дома?

– Почему бы не подбросить? Это же по дороге… Погоди, а не у тебя ли, случайно, моя книга?

– Чего?

– Да я вчера книгу одну у себя искал, так и не нашел. Мне вдруг очень захотелось ее прочитать. Я даже в книжный магазин около дома сходил, но у них этой книги не было. Ну, я и подумал, что ты ее могла случайно забрать вместе с вещами Маю. «Лейтесь, слезы» Филипа Дика. Издание дешевое, самый обычный покетбук, но раз уж мы едем мимо твоего дома, может, я заодно и книжку заберу?

– А… ты знаешь, о чем эта книжка? – спросила я.

По темным улицам текла, плавно изгибаясь на поворотах, река ночных такси – машины проносились мимо одна за другой. Весна готовилась сменить зиму: темнота вокруг была напоена свежестью, в воздухе витал призрачный, как мечта, тонкий запах.

Рюичиро безмятежно сказал:

– Не-а. Я даже не помню, когда ее читал – очень давно. У меня все книжки Дика в голове перепутались. Пожалуй, я ни одного сюжета не вспомню, так чтобы от начала до конца. А ты ее читала?

– Да нет вроде, – ответила я.

– Понятно. – И с этими словами он остановил такси.

Дома было темно, свет нигде не горел. Мы с Рюичиро на цыпочках поднялись на второй этаж в мою комнату.

Все книжки, оставшиеся от Маю, лежали у меня в комнате – за полгода руки не дошли их разобрать. Покетбуки были сложены в четыре аккуратные кучки возле кровати.

– Подожди немного, ладно? Я сейчас поищу твою книжку.

– Давай я тебе помогу.

– Да ладно. Сядь, посиди, – сказала я и, повернувшись к нему спиной, занялась поисками.

– А можно музыку послушать?

– Конечно. Там сидишки и кассеты – все вместе лежит. Выбери, что тебе больше нравится.

– Хорошо.

Он принялся перебирать мою фонотеку. Я, успокоившись, не спеша, просматривала книги одну за другой.

На самом-то деле я читала «Лейтесь, слезы» и сюжет помнила отлично. Просто мне ну нисколечки не хотелось об этой книжке говорить. Там был один герой, полицейский, а у него – сестра-наркоманка, которая наелась каких-то дурных таблеток и совершила преступление, а потом – как ни жаль – умерла. Так вот эта сестра была как две капли воды похожа на Маю.

И если только Рюичиро не придуривался (я поняла, что он на полном серьезе хотел перечитать эту книгу), значит; ему по-настоящему хотелось выплакаться. Мне так показалось.

Бывает, человек и хочет заплакать, но не может, нет слез, и тогда он, сам того не осознавая, ищет повод, причину, которая заставит его заплакать.

Что ни говори, тяжелая ситуация.

Но все равно история с сестрой полицейского была однозначной до неприличия. «Может, сделать вид, будто я не нахожу эту книжку?» – тоскливо подумала я, и тут из колонок у меня за спиной послышался невнятный шум.

Потом шум разложился на отдельные голоса, аккорды настраиваемых гитар, хриплые обрывки музыкальных фраз и звон бьющегося стекла.

– Это еще что? – моя рука застыла над очередной книжкой.

Рюичиро, взглянув на коробку от кассеты, невозмутимо сказал:

– Здесь написано «1988, апрель, Банд-Омнибус». Это ведь запись с фестиваля? Я тогда очень хотел пойти, но не получилось. Там одна группа играла, которая мне нравилась. Они почти сразу после этого фестиваля распались…

Рюичиро продолжал говорить, но я была настолько потрясена, что не слышала его слов. «Все один к одному! Он как будто насквозь все видит».

Пленка тем временем продолжала крутиться, и мой внутренний голос становился все громче: «Почему? Почему он выбрал именно эту кассету, кассету, о которой я сама давным-давно забыла?»

А потом… Меня охватило жуткое смятение, и в голове крутились странные мысли, – я судорожно пыталась отыскать единственно верное решение. «Остановить кассету! Немедленно остановить, тогда он ничего не узнает…» И тут же, как озарение: «Бог с ней, с книгой. Если из кучи кассет и дисков он выбрал именно эту запись, если печаль, которая гнездилась на дне его сердца, так настойчиво рвется наружу, значит, я не должна этому мешать. Он должен услышать…»

Все смешалось – добро и зло, теплота и бессердечие, трагизм и рациональность, – все чувства перепутались. Но живущий внутри меня романтик, кажется, все больше склонялся к тому, чтобы не останавливать кассету.

Должно быть, Дева Мария, наблюдающая с небес за тем, как двое влюбленных перед смертью прощаются друг с другом, приняла бы точно такое же решение, как и я. Пусть мучаются. Любовь – это всегда мука.

Если подождать еще немного, кассета докрутится до нужного места и среди шума послышится вдруг знакомый голос:

– Саку, а как сделать, чтобы эта штука записывала? Я тут на что-то нажала…

Голос моей сестры Маю.

В тот день Маю неожиданно позвонила и попросила одолжить ей диктофон – она хотела записать выступление какой-то группы для Рюичиро, который собирался пойти на концерт, но не смог из-за работы. Я не стала отказывать и, взяв диктофон, поехала прямо в клуб. Тогда, два года назад, Маю была веселой и здоровой. По крайней мере, достаточно здоровой, чтобы захотеть записать для своего друга его любимую музыку… И эта кассета, которую теперь слушал Рюичиро, была уникальной. На ней сохранилась запись голоса Маю.

… Она задала этот вопрос именно в тот момент, когда в зале выключили свет, и выступление вот-вот должно было начаться. Стоявшие вокруг нас люди шепотом переговаривались, не отрывая взглядов от сцены, залитой ярким светом прожекторов.

Дальше моя реплика:

– Ты все правильно нажала. Видишь, красная лампочка горит? Значит, он уже записывает. Больше не надо ничего нажимать.

– Ага. Горит. Спасибо, – ответила Маю.

Как я соскучилась по ее голосу. Высокий, хорошо поставленный голос.

– Саку, что-то я не вижу, крутится кассета или нет.

– Все крутится. Не надо трогать, ладно? Зря ты беспокоишься.

– Я всегда беспокоюсь, – пытаясь разглядеть в полумраке кассету. Маю низко наклонила голову и задумчиво улыбнулась. Было темно, и я почти не видела ее лица. Не видела, но знала, что она улыбается той самой улыбкой. Странной и прекрасной. Улыбается ради того, чтобы улыбаться.

– Это у тебя от мамы. Она тоже всегда беспокоится, – заметила я.

Она, не поднимая головы, спросила:

– А как мама себя чувствует? У нее все в порядке?

И тут раздались аплодисменты, свист и подбадривающие выкрики.

– Все, началось! Началось!

Маю медленно – медленно, как во сне, подняла глаза на сцену.

Это движение было гораздо эффектнее, чем все то, что ей удавалось до этого в фильмах.

Ее мертвенно – бледный профиль плыл в полумраке, как сияющая под лучами солнца луна. Серебристо поблескивали ресницы вокруг широко раскрытых глаз. Точеные маленькие уши, казалось, хотели впитать каждый звук, доносящийся со сцены…

Послышавшиеся из динамиков первые аккорды вернули меня к действительности. Сзади послышался голос Рюичиро:

– Почему ты мне не сказала?

Я обернулась. Он не плакал. Только щурился и улыбался вымученной улыбкой.

– Я не знала, что это тоже записалось. – Вторая ложь за этот вечер. Но, как ни странно, мы оба почувствовали облегчение. Я продолжила поиски книги Филипа Дика.

Наверное, в ту ночь, оставшись наедине с самим с собой, он, наконец, смог дать волю слезам.

Книжка нашлась.

– Самое время выпить чаю, – сказала я, и мы на цыпочках спустились по лестнице. Но когда мы вошли на кухню, оказалось, что за кухонным столом под небольшой лампой сидят мама с Джюнко и пьют пиво.

– Вы что, еще не ложились?! – удивлению моему не было предела.

– Нет. Сидим, болтаем о том, о сем. – Джюнко рассмеялась.

Давняя подруга мамы Джюнко по характеру была полной маминой противоположностью. Милая, спокойная, добродушная. Вот и теперь она сидела на кухне в круге света, обратив к нам круглое, словно пришедшее из мира детских волшебных сказок, лицо.

– Мы слышали, как вы вошли, как на цыпочках по лестнице поднимались. Выходим в коридор, видим – мужские туфли стоят. Ну, думаем, если через два часа гость не уйдет, значит, у нас появится повод над тобой поиздеваться. И что же? Прошло всего пятнадцать минут – и вы оба спускаетесь, да к тому же твоим кавалером оказывается не кто иной, как Рю. Совсем не эротично, – мама отпустила шуточку в своем духе. – Ну ладно, садитесь с нами. Пиво будете?

Вчетвером мы сидели вокруг стола, и пили пиво. Что было очень странно. Рюичиро сказал:

– Я вообще-то пришел забрать свою книжку – я ведь скоро уезжаю.

– Уезжаешь? Куда? – спросила мама. Она знала, как он тоскует по Маю.

– Еще не решил. Просто попутешествую немного, – его слова прозвучали нарочито бодро.

– Как здорово. Писатель в одиночестве отправляется в путешествие, чтобы накопить впечатлений, собрать необходимый материал… – в голосе Джюнко слышалось восхищение.

– Да, не без этого, – сказал Рюичиро.

Я решила сменить тему.

– Лучше расскажите нам, о чем это вы тут разговаривали, вместо того чтобы спать, как это принято у нормальных людей.

– Не издевайся, Саку. Мы о будущем говорили, о серьезных вещах. Вот и не заметили, как ночь наступила, – тихо сказала Джюнко и улыбнулась. Значит, она опять жаловалась маме на бывшего мужа. Наверное, рассказывала о дочке, которая сейчас живет с отцом и его любовницей. Джюнко очень хотела взять дочку к себе, тяжело переживала разлуку. Но отец не отпускал девочку – закон был на его стороне, потому что Джюнко считалась малообеспеченной. Ребенок стал источником постоянных конфликтов между родителями. Почти сразу после развода Джюнко мама предложила ей пожить с нами. «Ты одна долго не продержишься, окончательно с ума сойдешь», – сказала мама, и Джюнко переехала в наш дом. Рюичиро, кстати, тоже был в курсе событий.

– Вот-вот. Начали с серьезных вещей, а потом вдруг оказалось, что говорим про любовь, про то, что мужчину бы хорошего встретить, замуж, наконец, выйти, и вообще говорим глупости, о которых мы еще школьницами часами разговаривали. Вы когда вошли, я как раз собиралась сказать Джюнко, что все это стыд и позор – такое впечатление, что за годы мы ни капельки не поумнели, – мама тихонько засмеялась.

– Ой, точно! Помнишь, мы по очереди ночевали друг у друга? Иногда чуть не до утра болтали, И все о том же! – Джюнко засмеялась вслед за мамой.

– То-то вы обе такие молоденькие, – с чувством сказал Рюичиро. По его лицу было видно, что он говорит совершенно серьезно.

В ответ на комплимент мама с Джюнко снова засмеялись. А я, переводя взгляд с их радостных, смеющихся лиц на тонкий профиль Рюичиро, раздумывала над тем, почему писатели всегда так очаровывают стареющих женщин. Сияющие улыбки двух давних подружек не имели ничего общего с обычными, повседневными улыбками. Лица мамы и Джюнко светились надеждой – а вдруг им и правда удалось преодолеть годы и они сейчас по-прежнему молоды, как и раньше…

Тайная ночная беседа на кухне. Разговор полушепотом, тихий смех. Женщины обретают молодость, рассказывая друг дружке о заветных желаниях.

И я живу с этими женщинами. Что же это такое? Волшебная сказка или страшный сон?

– Ну ладно, я пошел, – сказал Рюичиро и вышел за калитку.

Мы втроем стояли и смотрели ему вслед.

– Береги себя.

– Не пропадай.

– Творческих успехов.

Мы помахали ему на прощанье. Он помахал в ответ, и его голубая перчатка, поймав на мгновение свет фонаря, проплыла в воздухе светлячком…

Наверное, с того места, где Рюичиро стоял и махал нам рукой, он видел, как у нашей калитки качаются на ветру три светлых цветка.

Спустя некоторое время он уехал.

Я пару раз звонила ему, но автоответчик неизменно отвечал: «Я путешествую. Оставьте сообщение».

А сколько раз я звонила по этому же номеру Маю, девушке с золотой улыбкой, чтобы услышать:

– Ало, Саку? Это ты?

И чем больше становилась ежедневная доза, тем радостнее звучали эти слова.

Больница, лекарства. Таблетки, которые можно купить в аптеке. Таблетки, которые нельзя купить в аптеке. Алкоголь. Который можно купить в любом магазине и в любых количествах.

Когда же это произошло? Когда я успела привыкнуть к такой Маю? Все потому, что она всегда пила красиво.

Потому, что, делая вид, будто ничего особенно – го не происходит, она искусно играла свою пьесу – заставляла напиток струиться по нежному горлу, немного откидывая назад прекрасную голову.

Три дня назад по почте пришли яблоки. Вторая серия многосерийного фильма «Почтовые пересылки».

Когда я вернулась домой, у входа меня встретил братец, с хрустом жующий яблоко. Рядом с братцем стояла раскрытая коробка из зеленого картона, наполненная красными – красными яблоками и коричневыми опилками. Я чуть не ослепла от этого буйства красок. По коридору плыл кисло – сладкий аромат свежести.

– Это что такое? – спросила я.

– Это нам из Тохоку [Регион на северо-востоке острова Хонсю. Включает в себя шесть префектур: Аомори, Акита, Иватэ, Мияги, Ямагата, Фукушима] прислали.

Мама и Джюнко спустились со второго этажа. У Джюнко в руках была большая корзина. Она с улыбкой сказала:

– Я подумала, что можно украсить яблоками гостиную. Вот, даже нашла наверху корзину. Никогда еще не видела столько яблок!

– Рю сейчас в Аомори, – сообщила мама.

– Аомори? Прекрасно, – пробормотала я.

Ох, где-то сейчас Рюичиро? В какие небеса смотрит он, сжимая в руке грустную книжку Филиппа Дика?

Что и откуда пришлет он мне в следующий раз?

Вместе с эхо далекого ветра и запахом соленого моря…

Совсем недавно у меня появилось предчувствие.

Если это путешествие будет продолжаться и дальше, то в какой-то момент Рюичиро начнет писать письма, чтобы рассказать о том, о чем не могут рассказать вещи. В конце концов, он ведь писатель. И адресатом буду именно я, потому что с той самой ночи у него просто не может быть другого адресата.

Я жду этого. Мне хочется прочесть его новый роман.

Ребенком я с таким же чувством ждала рождественского утра. Чтобы открыть глаза, заново прочувствовать предвкушение и тут же обнаружить под подушкой родительский подарок, перевязанный красочными лентами. Уютная комната. Начало зимних каникул.

В письмах Рюичиро не будет никакой романтики. Они – символ прощения.

Я найду в них ответы на свои вопросы. Единственно верные слова, которые оправдают смерть Маю. Слова, которые сказал бы мне Ниппер, и прошептали красные яблоки, если бы только умели говорить.

Кроме Рюичиро никто не скажет этих слов. Его письма спасут меня. Я буду ждать их с нетерпением.

АМРИТА

1. Долгожданный дождь

Мне часто приходилось слышать, что после очень сильного потрясения мир вокруг полностью меняется, все становится совершенно иным. Но у меня есть подозрение, что в моем случае это не так.

И, кажется, я даже знаю, в чем дело: когда я вспоминаю те или иные случаи, произошедшие со мной, Саку Вакабаяши, за 28 лет, минувшие со дня моего рождения, когда я думаю о своей семье или о любимых блюдах – короче, обо всех тех вещах, что делают меня именно мною и никем другим, – я словно рассказываю самой себе бесконечную историю.

Я просто не могу по-другому. Не могу без историй.

И я не имею ни малейшего понятия, что я на самом деле думала про свою жизнь до того, как со мной произошло то, что произошло. Может, раньше я воспринимала мир точно так же, как воспринимаю его сейчас. А может, и нет. Я довольно часто задумываюсь о прежней жизни. Что это было? Череда бесцельно прожитых дней и месяцев? Как мне удавалось все это время жить в согласии с самой собой? А еще мне часто приходилось слышать, что если подстричься очень коротко, то окружающие начнут относиться к тебе иначе, и, в конце концов, ты изменишься незаметно для себя. Во время операции меня побрили наголо, и только сейчас, когда повернуло на зиму, волосы отрасли, и я смогла более-менее прилично постричься.

Все домашние и друзья в один голос заявили, что новая стрижка невероятно меня молодит и что теперь я совсем другой человек.

– Так уж и другой? – отшучиваюсь я. А потом иду и украдкой открываю альбом с фотографиями. Нахожу себя. У меня длинные волосы. Я улыбаюсь. Множество мест, различные обстоятельства. Я помню каждую подробность. Помню, какая была погода, помню, что в тот день у меня ужасно болел живот из-за месячных и я с трудом держалась на ногах… Множество деталей. И значит – это я. Я и никто другой.

Только одного я не могу понять. Откуда это странное ощущение, будто мир вокруг плывет, и я плыву вместе с ним?

Иногда мне хочется похвалить себя за то, что, несмотря на «плавучее» состояние, я продолжаю каким-то образом сохранять свое «я».

Сейчас мы живем впятером: я, мама, мой младший брат, который учится в четвертом классе, мамина подруга детства Джюнко (она живет на нашем обеспечении) и двоюродная сестра Микико – студентка. Мой отец умер много лет назад. После его смерти мама вышла замуж во второй раз. А потом развелась. То есть у меня и у моего брата Ёшио разные отцы. Но между мной и Ёшио была еще моя сестра Маю. Родная сестра – у нас с ней один отец. Сначала Маю работала киноактрисой, потом бросила работу и стала жить с одним писателем. А еще через некоторое время у нее началось нервное расстройство, и она умерла при обстоятельствах, очень похожих на самоубийство. Все это было довольно давно.

Пять вечеров в неделю я работаю официанткой. Подаю клиентам крепкие напитки в маленьком старом баре с хорошей репутацией. Хозяин бара – бывший хиппи, и это сразу заметно по интерьеру заведения. В дневное время я иногда подрабатываю в офисе на фирме у своего приятеля. Кручусь, как могу. Мой отец был человеком не богатым, но состоятельным. Я довольно долго размышляла 6 тех деньгах, которые он нам оставил: например, о том, что можно было бы пожить в свое удовольствие, особенно не напрягаясь, или, наоборот, о том, что жить надо достойно и добиваться всего своими силами. Эти мысли действительно крутились у меня в голове много лет подряд. А в результате я оказалась там, где оказалась, – не принцесса и не пролетарий. Так, нечто среднее. Нечто странное. Но это вовсе не значит, что я недовольна своей жизнью. Мне абсолютно не о чем жалеть. Я искренне так думаю и очень хочу, чтобы все думали точно так же.

Как-то раз я вернулась домой после работы и застала маму на кухне. Было около трех часов ночи. Мама хмуро сидела за столом.

Раньше она довольно часто поджидала меня на кухне, чтобы поговорить о том, что ее волновало. Так было, например, в тот день, когда она решила выйти замуж во второй раз. Я до сих пор помню, как она пыталась напустить на себя серьезный вид, хотя ее распирало от радости и ей хотелось говорить, говорить, говорить… Но в последнее время это происходило все реже – в конце концов, почти обо всем она могла поговорить с Джюнко.

Я как-то сразу поняла, что речь пойдет о брате. Он был трудным ребенком, на него часто жаловались в школе. С тех пор как умерла Маю, мама полностью потеряла веру в себя во всем, что касалось воспитания детей. И я ее жалела. Мне казалось, что мама очень часто испытывала недовольство собой и своей жизнью.

В отличие от мамы, я была вполне довольна тем, что у меня есть, но, когда я видела ее в таком состоянии, мне всегда становилось грустно.

– Что случилось? – спросила я.

В доме было тихо. Все, кроме нас, спали. На кухне царил полумрак – горела только маленькая флуоресцентная лампочка над раковиной. В этом освещении мама казалась нарисованной. Черно – белый портрет.

В уголках ее губ и между сведенными бровями таились глубокие тени.

– Присядь, Саку, – сказала мама.

– Угу. Может, кофе выпьем?

– Я сейчас сделаю, – мама поднялась с места. Я пододвинула к себе стул и плюхнулась на него. Он тихо скрипнул. Работа у меня стоячая. Весь вечер я провела на ногах и поэтому, сев на стул, вдруг ощутила невероятную слабость. Будто за одну секунду все силы – до последней капли – вытекли из меня. А накопившаяся в районе поясницы усталость немедленно растеклась по всему телу.

Ночь, мы пьем кофе на темной кухне. Что-то мне это напоминает. Что-то из детства, хотя в детстве, по идее, я не должна была пить кофе. Пить кофе ночью – это как первый снег или как раннее утро после бури: всегда кажется, что что-то похожее уже было в твоей жизни…

– Знаешь, Ёшио… – начала, было, мама.

– Что с ним?

– Он говорит, что хочет быть писателем. Это что-то новенькое.

– Любопытно. А почему именно писателем, не говорит? – спросила я. Мой брат, как и большинство его сверстников, был довольно противным мальчишкой, который до последнего времени на полном серьезе собирался стать бизнесменом, потому что, во-первых, зарплата хорошая, а во-вторых, во всех сериалах бизнесмены – это очень крутые парни.

– Ну… Он говорит, что ночью ему явился Бог и стоял у его изголовья… – неуверенно сказала мама.

Я не удержалась и фыркнула.

– Просто у них мода сейчас такая. Не обращай внимания. Мало ли что мальчишки болтают.

– Ты знаешь, он какой-то странный стал в последнее время, – мама даже не улыбнулась.

– Мне кажется, что лучше его пока не трогать. Давай немного понаблюдаем за ним и тогда решим, что делать.

– Надеюсь, что он оставит эту идею.

– А что плохого в том, что он хочет стать писателем?

– Не знаю… Просто это как-то… Мне не очень нравится.

– Послушай, он мальчишка, а у нас в семье до этого мальчиков не было. Надо подождать. Может, это в порядке вещей.

– Сначала Маю умерла, потом ты голову разбила, а теперь еще и это. Такое ощущение, что без проблем жить вообще нельзя, – сказала мама. – Он же, как одержимый, сидит со своими бумажками и пишет, пишет…

– Да. Все это довольно странно, – согласилась я.

Мама была слишком ярким маяком, отчего мы – корабли, плывущие мимо, – ослепленные ее сиянием, все как один сбивались с курса и были обречены на необычную судьбу. Я убедилась в этом на собственном опыте. Мама интуитивно чувствовала в себе что-то такое, от чего сама же и мучилась: собственные подозрения больно ранили ее. Я никогда первая не заговорила бы с ней об этом.

– Но, с другой стороны, – продолжила я свою мысль, – если с нашей семьей и дальше будут происходить странные вещи, то, в конце концов, мы станем похожи на семейку из «Прекрасной Звезды» Мисимы. Разве это не здорово?

Вообще-то это была шутка, но в последствии выяснилось, что я как в воду глядела.

Мама засмеялась.

– Не волнуйся, мам. Я завтра с Ёшио поговорю. Узнаю, что и как.

– Поговори, поговори. Может ты, наконец, поймешь, почему я так волнуюсь.

– Он что, в самом деле, такой странный?

– Сам на себя не похож, – сказала мама, но по лицу было видно, что она немного успокоилась. «Вот и хорошо», – подумала я.

Ночная кухня – это территория окончательного и бесповоротного паралича мыслей. Ни в коем случае нельзя оставаться в таком месте надолго. Ни в коем случае нельзя заставлять своих жен и матерей проживать жизнь на кухне. Здесь зарождается не только вкусный суп, но и бытовое пьянство и даже позывы к убийству. Кухня – это глобально: это таинственное место, управляющее жизнью всего дома.

Человек не твердокаменная глыба, человек – создание нежное и хрупкое. Но я поняла это совсем недавно.

По сути человек похож на сырое яйцо: неосторожное движение – и оно разбито. Я, мои родные, люди вокруг нас – мы проживаем каждый день, окруженные со всех сторон подстерегающими нас опасностями, которые могут причинить нам вред, разрушить нас. И в конце каждого дня я думаю: «Боже, какое это чудо!» Я не могу думать иначе.

Когда я сталкивалась со смертью или страданиями окружающих, мне в голову приходила одна и та же мысль: «Почему в мире столько боли?» Но ведь можно посмотреть и с другой стороны, осознать факт нашего существования здесь и сейчас как невероятное чудо… И чем больше я думала об этом, тем чаще мне казалось, что моя собственная жизнь остановилась где-то на середине.

Множество людей, знакомые, родители знакомых, те, кого они любят… Бесконечное множество смертей, бесконечное множество жизней. Эта бесконечность наводит на меня ужас, но я все равно силюсь понять – сколько же их? Чему равно это число, стремящееся к вечности?

Я не могу перестать думать об этом, хотя очень устала, и все давным-давно перепутались.

Теперь мои друзья называют тот день, 23 сентября, «Днем падения с лестницы».

Я спешила на работу и, чтобы срезать дорогу, решила пойти закоулками. В какой-то момент я, запыхавшись, выскочила на лестницу, по которой раньше никогда не ходила. Довольно широкая и очень длинная каменная лестница позади районной школы. Весьма известное место – из-за крутизны лестница считалась опасной. Опасной настолько, что, когда зимой шел снег, проход по ней часто был закрыт. Я быстро бежала вниз по ступенькам. Багровый вечер уже почти превратился в черную ночь, вдоль лестницы горели тусклые фонари, а за фонарями, почти сливаясь с их тусклым светом, висел на небе желтый месяц. Он был таким притягательным… Я оступилась и упала, больно стукнувшись головой о каменную ступеньку. В больницу меня привезли без сознания.

Когда я пришла в себя, я не понимала, где нахожусь, и что происходит. В голове, будто стянутой обручами, пульсировала ноющая боль. Я потрогала голову, нащупала бинт и тут же вспомнила ночную лестницу, удар и свое моментальное удивление…

Рядом с кроватью сидела красивая женщина средних лет.

– Сакуми! – Она произнесла мое имя.

«Судя по возрасту и по тому, что она сидит здесь, у моей кровати, – это моя мама», – подумала я.

Никаких чувств при этом я не испытала. И вообще реальность не будила во мне никаких эмоций. Эта женщина была мне знакома, но я не помнила, кто она, ничего о ней не знала. Но раз она пришла сюда – значит, либо мама, либо кто-то очень близкий… «Интересно, мы с ней похожи?» – подумала я, но не смогла вспомнить свое лицо.

И еще я подумала: «Она здесь, рядом со мной, она волнуется за меня. Я не имею права делать ей больно». Моментально в ноющей голове всплыло первое, яркое воспоминание.

Мама дома, она плачет (я, правда, не помнила, где именно находится наш дом и как он выглядит). Воспоминание о маминых слезах было очень кинематографичным – как сцена из фильма, снятая через специальный фильтр. Этот образ всплыл из глубин памяти, превратившейся в подобие кристалла. Кажется, тогда умер дедушка.

Следующим пришло воспоминание о сестре.

Я не могла вспомнить ее имя, но стоило мне подумать о том, что у меня когда-то была сестра, как перед моими глазами возник образ очень красивой женщины. Эта красота ошеломляла, и я даже заподозрила, что на сей раз дело в моем разыгравшемся воображении. Но потом я поняла, что это на самом деле Маю. Я видела ее со спины – как будто она разбирала вещи, которые остались после ее смерти.

Как-то раз, когда я еще жила одна, я позвонила домой после очередной любовной неудачи и неожиданно для себя расплакалась прямо в трубку. Мама тогда сказала: «Плохи дела. Наша Сакуми плачет». Я почти никогда не плакала…

Я еще раз взглянула на женщину, сидевшую рядом. Сомнений быть не могло – это моя мама… Надо с ней понежнее. Нельзя делать ей больно.

Последнее предложение я медленно повторила про себя несколько раз, как мантру.

У мамы под глазами были черные круги. Наверное, она думала, что я до сих пор не отошла от наркоза. Когда ее взволнованный взгляд встретился с моим, мутным и непонимающим, в ее глазах блеснули слезы. Слезы радости…

Кажется, теперь понятно. Все зависит от подхода. Ну что ж, на сегодня это первое озарение, дальше пока придется идти на ощупь. Другого выбора нет, но я готова к этому испытанию.

– Мама, – позвала я.

В ответ мама кивнула. В ее кивке была и радость, и нежность – чувства эти шли от самого сердца. Потом она улыбнулась. Улыбнулась, хотя я произнесла теплое слово «мама» – первое слово, которое мы узнаем, едва появившись на свет, – так, будто я не родная дочь, а нелюбимый зятек. Голова у меня заболела еще сильнее. Мне казалось, что понятие «мать» вдруг превратилось в концентрированный густой сироп, который медленно, капля за каплей, проникает в мой мозг, вызывая невыносимую боль. Кроме того, при звуке этого слова чуть ниже моего левого легкого шевельнулся горячий комок. «Что это?» – подумала я.

Теперь, когда я смогла открыть глаза, я увидела за окном залитой полуденным солнцем больничной палаты пронзительно – голубое небо. Это небо было таким же чистым, как моя память.

Впрочем, очень скоро память начала возвращаться – так одна за другой проступают строки письма, написанного секретными чернилами. Однако стеклянная преграда, возникшая между мной «до» и мной «после», хоть и должна быть идеально прозрачной, отчего-то запотела, совсем как циферблат наручных часов, попавших под дождь. Капли влаги не хотели испаряться. Ну и пусть. Не очень-то они мне и мешают.

… На следующий день, вернувшись с дневной работы, я с радостным воодушевлением постучалась в комнату брата. Мне понравилась идея разговора по душам, да к тому же и тема для разговора была интересная.

– Войдите, – раздался из-за двери голос Ёшио.

Когда я вошла, брат, сгорбившись, сидел за столом. Заглянув через плечо, я увидела несколько тетрадных листов, исписанных убористым почерком.

– Ты серьезно решил стать писателем? – спросила я.

– Ага, – он неохотно кивнул.

– Что-то вроде Джиро Акагавы [Писатель-мистик]? – Я знала, что брат совсем недавно взахлеб читал его книги.

– Нет. Что-то вроде Акутагавы, если получится, – сказал он с очень серьезным видом.

«Что же его так зацепило?» – подумала я, почувствовав в брате то же самое, что чувствовала и в себе – какой-то новый штрих, что-то, чего не было раньше.

– А как насчет Рюичиро, который дружил с нашей Маю? Или, по-твоему, это не достаточно серьезная литература?

Рюичиро нельзя было назвать плодовитым, но других знакомых писателей у нас не было.

– Нет, почему, я его очень уважаю. Я думаю, он настоящий писатель.

Рюичиро. Я сразу вспомнила его суперабстрактный и, на мой взгляд, чрезвычайно трудный для восприятия роман.

– Ты хочешь сказать, что прочитал его книгу и все понял?

– Конечно, не все. Но общее впечатление – очень хорошее. Понимаешь, его книга… она пахнет счастьем.

– Ну-у… – Мне было трудно согласиться с братом. Я считала эту книгу мрачной и никогда не могла до конца понять, о чем она.

– Этот роман как улыбка нашей Маю, – добавил брат после непродолжительного молчания.

А, ну тогда все ясно… Я кивнула.

Совершенная, независимая красота, выполняющая какую-то сложную, комплексную функцию. Она непостижимым образом включает в себя все. И именно поэтому вызывает в людях такую невероятную грусть. Она естественна и откровенна, в ней чувствуется сладкая нега, тонкий аромат…

Я так любила улыбку своей младшей сестры. Даже теперь я иногда вижу ее во сне. Я хотела бы снова встретить эту улыбку. Только улыбку – этого мне достаточно.

– Ну что же, желаю тебе написать хорошую книжку. Дашь почитать, когда напишешь?

– Дам. – Ёшио кивнул. В этот момент у него было очень взрослое лицо.

– Извини, что я к тебе пристаю… Мне просто очень хочется, чтобы ты научился жить достойно и со вкусом. Понимаешь? Если у человека нет чувства прекрасного, и он ведет себя как скотина, его не спасет даже то, что он пишет отличные книги. Но если ты сумеешь развить в себе вкус, если ты станешь красивым не только снаружи, но и внутри, да к тому же еще напишешь хороший роман… Это будет просто замечательно!

– Я постараюсь.

– Слушай, а что случилось – то? Ты вдруг рассказы писать начал, как взрослый прямо. Не расскажешь по секрету? Обещаю, что мама ничего не узнает.

– У меня просто в голове как будто что-то повернулось, – ответил мне брат.

Я говорила отчасти в шутку, но Ёшио, кажется, не шутил. По-крайней мере, лицо у него было очень серьезное.

– В каком смысле?

– Ко мне во сне пришел, может, Бог, а может, и человек – не знаю, но он прямо весь светился. И он мне кое-что сказал. После этого у меня в голове все стало по-другому. Я думаю, думаю, думаю и никак не могу остановиться. Вот мы, люди, живем, едим каждый день, в туалет ходим. У нас волосы растут. Без конца, понимаешь? Но мы существуем только здесь и сейчас. Только в эту самую секунду. Так почему же мы все время вспоминаем о прошлом? Почему беспокоимся о будущем? Я не могу этого понять и все время об этом думаю. Вот я и решил: чтобы разобраться, нужно все свои мысли записывать. У меня такое ощущение, что если я начну писать рассказы о других людях, то, в конце концов по-настоящему пойму, что происходит со мной.

Эта речь произвела на меня очень сильное впечатление.

– Все ясно. Я буду тебе помогать, чем смогу. А ты помоги мне, ладно? У меня есть одна мечта. Желание, которое я загадала в тот день, когда ты родился. Было утро, шел снег, и я подумала, что было бы здорово лет через пятнадцать – шестнадцать, когда ты будешь заканчивать школу, пойти с тобой вдвоем покупать подарок твоей девушке. В каком-нибудь модном месте – например, в Хибия-Шанти. Мы бы долго выбирали, что ей подарить, и я бы даже добавила тебе немного денег. А потом мы бы пошли в кафе «Селин» и выпили чаю… Видишь, какое конкретное желание.

– Вижу. Постараюсь ничего не забыть, – сказал брат.

Я с облегчением вздохнула и опустилась на пол. Рядом со мной лежала книга, я взяла ее и прочитала название: «100 загадочных происшествий, которые произошли на самом деле».

– А это еще что такое?

– Жутко интересная книжка! – с восторгом сказал брат, и сразу стало понятно, какой он, в сущности, еще ребенок.

– Мм… – Я открыла книжку наугад и прочла следующее:

«Женщина с двойной памятью»

После тяжелой автомобильной катастрофы сорокадвухлетняя жительница Техаса Мэри Гектор приобрела вторую память. Муж Мэри работал школьным учителем. Они растили двух сыновей и были самой обычной семьей. Как-то раз Мэри поехала в школу, чтобы встретить мужа после работы, но по дороге попала в аварию – в нее врезалась машина, водитель которой заснул за рулем. Женщина получила тяжелые ранения, но, по свидетельству врачей, головной мозг не пострадал. Однако, когда через два месяца Мэри выписали из больницы, она вдруг обратила внимание на то, что к воспоминаниям из ее собственной жизни добавились воспоминания из жизни совершенно незнакомого ей человека. Это оказались воспоминания Мэри Сонтон из штата Огайо, которая скончалась от пневмонии в возрасте семнадцати лет. Мэри Гектор помнила множество деталей из жизни Мэри Сонтон, например имя матери или название той школы, в которой девушка училась. Напуганная женщина посоветовалась с мужем. Ее рассказ о «второй памяти» был настолько убедительным, что муж решил начать расследование, в результате которого выяснилось, что в городе Колумбус в штате Огайо действительно некоторое время назад жила девушка по имени Мэри Сонтон. Она умерла от пневмонии за три года до того, как с домохозяйкой из Техаса произошла известная авария. Люди с «двойной памятью» – большая редкость, однако случай Мэри Гектор остается самым загадочным. Единственное, что связывает двух женщин, – имя. Обеих зовут Мэри. Но этого явно недостаточно, чтобы объяснить природу столь странного явления.

– Да, действительно очень интересно, – сказал я.

– Вот видишь! – довольно сказал Ёшио.

Я закрыла книгу, встала с пола и пошла к двери.

– Ну ладно. Не буду тебе мешать. – С этими словами я вышла в коридор. Мальчик был в полном порядке, и особых причин для беспокойства я не видела.

Как всегда зимой, в коридоре веяло холодом, в каждом уголке таился запах ночи. Метра за два до моей комнаты в стене было окно. Мне почудилось, что вместе с моим лицом в черном стекле отразилось все то, что я когда-то помнила, но забыла…

В эту ночь мне приснился странный сон.

Я сидела на скамейке и смотрела на раскинувшийся передо мной необычный пейзаж. Болезненно голубое, желеобразное и какое-то очень далекое небо. Мне казалось, будто меня вот-вот утянет наверх, в голубую дыру. Небо наползало из какой-то невидимой глазу точки зенита и давило на горизонт студенистой массой. Над сухой землей слегка дрожал сухой воздух. Повсюду виднелись небольшие строения, которые из-за необъятности пространства смахивали на детский конструктор.

Я никогда прежде не бывала в этом месте. Ландшафт мне не нравился, он действовал на нервы. Тем не менее, откинувшись на спинку скамьи, я продолжала смотреть прямо перед собой, обдуваемая пыльным ветерком. Рядом со мной на скамье сидела женщина. Мы были с ней хорошо знакомы.

Может быть, это Техас?

Вряд ли. Это место – нигде. Его нет. Просто огромное небо и высохшая земля. Место, где сон встречается со сном. Там всегда дует сладковатый сухой ветер.

– Мэри, расскажи о своих воспоминаниях. Мне действительно очень интересно, – обратилась я к голубоглазой женщине, сидевшей рядом. Ее глаза были того же цвета, что и небо, и этого цвета было слишком много. Мне стало грустно. Может, его так много для того, чтобы с лихвой хватило на двоих?… Море памяти. Волны прошлого с шумом набегают на берег – все утопает в этом цвете.

– Я не могу вспомнить, каким было то «я», которое действительно я. Глупо, правда? – низким голосом сказала Мэри, грустно улыбнувшись. От уголков ее глаз побежали морщинки. – Иногда, когда я готовлю на кухне ужин или просто любуюсь закатом, меня вдруг охватывает печаль… словно сердце внезапно до краев наполняется грустью. И тогда я думаю, что, наверное, это оживает во мне память другой Мэри. Ее воспоминания постепенно растворяются в моей теперешней жизни, потому что для меня моя жизнь важнее, чем незнакомая умершая девушка, которую до сих пор что-то удерживает в мире живых. Но хоть она, по странному стечению обстоятельств, словно поселилась внутри меня, я вовсе ее не ненавижу…

– А я даже не знаю, было ли у меня когда-нибудь «я», которое действительно я, – сказала я, глядя куда-то вдаль. – Я понимаю, что если так думать, то с мертвой точки не сдвинешься, но иногда мне ужасно тоскливо, хочется выть и кататься по полу. Я смотрю на звезды, смотрю на младшего брата, и меня захлестывает невыразимая нежность к этому миру, как если бы я вдруг умерла, а потом снова возродилась и увидела все другими глазами.

Мэри молча кивнула. А потом, посмотрев мне прямо в глаза, слегка улыбнулась.

И я вдруг поняла, что женщина, сидящая рядом со мной на скамейке, чувствует смерть гораздо острее, чем я, ведь она хранит память о моменте прощания с жизнью. Что же это должно быть за чувство? Я попыталась себе представить, и мне стало страшно… Перед глазами расстилалось безграничное пространство, его было слишком много… находиться здесь было невозможно, но еще ужаснее было помнить о смерти и знать, что в какой-то момент она снова придет за тобой.

– Да, я тоже иногда чувствую что-то похожее, только… Знаешь, вначале я очень мучилась от этих странных ощущений, но потом подумала: через мои глаза видят сразу две души… – сказала Мэри, и ее голос показался мне почти счастливым.

С неба начали падать крупные капли.

– Грибной, – сказала я. Дождь капал из белого, тающего в голубизне неба облака. Капли сверкали на солнце. Словно осколки света. Они оросили землю, оросили наши волосы – мои черные, и ее светлые. В жарком воздухе дождь встал стеной, отбрасывая резкую холодную тень. Он тихо падал, подсвеченный лучами солнца, как прожекторами. Все вокруг искрилось, пейзаж дышал какой-то невероятной прелестью. Мне вдруг стало так хорошо, еще немного – и я заплачу… а может быть, я уже плакала, ослепленная этим сиянием? Но нет, не слезы струились по моим щекам, а небесная влага.

– Получается, это небо, и эта земля, и этот дождь, и это солнце – все для нас четверых? Две души в тебе, две во мне… – У меня перехватило дыхание.

Мэри тихо кивнула.

Я проснулась и некоторое время неподвижно лежала, мечтая вернуться в сон. Оказаться под светлыми струями дождя, льющего с необъятного неба. Волшебный сон. Я не знала, кого благодарить, но сердце мое было преисполнено благодарности.

2. День призраков

В день свадьбы моей подруги с самого утра зарядил дождь.

Чтобы как следует приготовиться к праздничному событию, мне пришлось встать в восемь. Я проснулась под глухой звук дождевых струй, накинула халат и, пройдя по темному, мрачному в это дождливое утро коридору, спустилась по лестнице на кухню.

Было воскресенье, и я, честно говоря, думала, что все еще спят, но, открыв дверь на кухню, увидела Микико, свою двоюродную сестру – студентку, которая жила вместе с нами. Она, похоже, недавно вернулась домой, но уже успела принять ванну. С ее мокрых волос стекали капли. Вид у Микико был сонный. Облокотившись на стол, она застыла на фоне мутного окна, однако, увидев меня, встрепенулась.

– Ты сегодня рано, – сказала она.

– Зато ты припозднилась. Когда домой-то пришла?

– В семь. Сейчас, наверное, спать пойду.

Мне нравилось ее лицо. Нежные черты, аккуратные нос, рот и глаза. Она была дочкой маминой младшей сестры, и нечто неуловимое в лицах маминых родственников, то, что всегда очаровывало меня, перешло по наследству и к ней. Столь очевидное внешне кровное родство – вещь, которой нельзя не удивляться.

Я включила телевизор.

Как раз показывали прогноз погоды, и диктор монотонно говорил про проливные дожди во всех регионах. Его голос сливался с шумом дождя за окном, и в какой-то момент мне показалось, будто я где-то глубоко под землей смотрю особо секретную программу для посвященных. Дождь – вместе с программой – длится уже целую вечность, и все это время я сижу в своем подземелье, умирая от скуки и бессилья. Чувство было сродни чувству безысходности…

– Саку, так почему же ты встала в такую рань? – спросила Микико.

– У Ёко сегодня свадьба.

– У Ёко свадьба? Здорово. А кто жених, Хасэгава?

– Ага. У них был очень длинный добрачный период, который наконец-то закончился, – я улыбнулась.

– Слушай, а чем Ёко занимается? Она работает?

– Она дизайнер. И, между прочим, свой подвенечный наряд сшила собственноручно.

– Обалдеть можно!

– Когда я с ней разговаривала по телефону, она и вправду была слегка обалдевшей. Ей из-за этого платья ни одной ночи толком не удалось поспать. А вчера вечером, то есть считай накануне свадьбы, она пошла на концерт «Moonriders» [Токийская рок-группа, основанная в 1976 году. В описываемое время работала в жанре техно-хаус]. Представляешь? Кажется, они с Хасэгавой все-таки затянули со свадьбой.

– Здорово! Отличные ребята. Не перестаю им удивляться, – сказала Микико.

Ёко была моей школьной подругой.

У нас с ней всякое бывало. Как-то раз мы обе влюбились в одного мальчика и даже поссорились из-за этого (мальчик тогда достался мне, хотя сейчас это уже не важно). Но потом опять помирились, часто ночевали друг у дружки и вели долгие разговоры за полночь. У Ёко прямо в комнате жил огромный пес со странной кличкой, который очень любил, чтобы ему чесали живот. Если я приходила к ней в гости без ночевки, то вечером ее младший брат почти всегда подвозил меня до дома. А спагетти с соусом из тресковой икры, которые готовила ее мама, – это было настоящее произведение кулинарного искусства. Когда бы я ни появлялась на пороге ее комнаты, Ёко всегда сидела за столом и обязательно что-то шила. Ее пальцы двигались быстро и ловко, просто невероятно ловко, и даже если она сама бывала чем-то озабочена или недовольна, это волшебное упорядоченное движение ни на минуту не сбивалось с ритма. У Ёко были хрупкие руки, как у статуи Девы Марии в церкви. Она не умела скрывать плохого настроения, сразу надувалась, становилась мрачной. Кроме того, дома она не носила контактные линзы, а ходила в своих старых очках с серебристой оправой. Однако все эти уродливые детали совершенно не портили ее – наоборот, каким-то непостижимым образом Ёко в очках и с надутыми губами выглядела еще симпатичней. Казалось, эта ее жизнь с шитьем и собакой будет длиться вечно. Просто находясь рядом с подругой, наблюдая за ее лицом и руками, я была счастлива, хотя никогда и не говорила ей об этом.

– А ты помнишь эту историю с Ёко? – спросила Микико.

– Какую историю?

– Ну, как она встречалась с каким-то страшно ревнивым парнем… А потом мы с ней сидели в кафе, и она мне начала про него рассказывать. Очень был серьезный разговор.

– Это ты про гориллу? – я рассмеялась.

Микико тоже засмеялась вслед за мной.

– У нее такое серьезное лицо было. Просто ужас. Она смотрит на меня и говорит: «Этот человек, будь его воля, запер бы меня в клетке, как гориллу». Представляешь?!

– Она просто неправильную метафору выбрала.

– Ага, наверное, она хотела сказать «запер бы меня в клетке, как птичку», но перепутала.

И мы снова засмеялись. Полузабытое воспоминание оказалось очень приятным потому, что я была такая сонная, а за окном шел проливной дождь, и я вдруг снова ощутила чувство единения с самой собой. Чувство, которого я так давно не испытывала.

Микико с улыбкой поставила чайник на огонь. Спустя несколько минут по кухне поплыл густой аромат крепкого жасминового чая.

Запах успокаивал меня, он словно нашептывал мне, что есть настоящее, и есть прошлое, и есть одно дождливое утро, когда два моих «я» наконец стали единым целым.

– На улице такая темень.

– Ага, Если бы мне сказали, что сейчас три часа ночи, я бы точно поверила, – подхватила Микико.

– Слушай, а у нас есть что-нибудь перекусить?

– Есть печенье, мисо-суп и остатки вчерашнего ужина.

– Удачно. Значит, суп на первое, остатки ужина на второе и печенье на десерт.

– А вас разве на свадьбе кормить не будут?

– Знаешь, какая церемония длинная. Пока до еды дело дойдет…

– Раз так, тебе действительно лучше поесть перед уходом. Я, наверное, тоже чего-нибудь съем.

– Вот и чудненько.

Микико достала из холодильника пластиковую посудину и поставила ее в микроволновку разогреваться.

При виде женщины, которая хлопочет на кухне, меня всегда охватывает чувство беспокойства. Как будто я вот-вот вспомню что-то очень грустное. Сердце сжимается в преддверии этого воспоминания, потому что я знаю, что это воспоминание каким-то образом связано со смертью… и с рождением…

– Ты уже слышала про убийство? – вдруг спросила Микико.

Она стояла ко мне спиной, и я не видела ее лица. Ее вопрос напугал меня. Я запаниковала:

– Убийство? Какое еще убийство?!

– Вчера в нашем районе произошло убийство, все только об этом и говорят. – С этими словами Микико поставила на огонь кастрюлю с супом. Ее слова прозвучали настолько неестественно, что на секунду мне показалось, будто я вижу какой-то дурной сон.

– Когда я вчера с работы вернулась, все уже спали. Откуда мне знать?

– Миямото из углового дома, помнишь ее? Убила вчера своего ухажера, – сказала Микико.

– Не может быть!

Я прекрасно помнила Миямото. Мы с ней довольно часто сталкивались на улице. Ничем не примечательная женщина, хотя довольно красивая. Когда я с ней здоровалась; она в ответ обычно улыбалась и тоже здоровалась. Она неизменно была одета в синий свитер с двумя белыми полосами на рукавах. Этот свитер почему-то всегда напоминал мне татуировку, которой отмечали преступников в эпоху Эдо.

– Зачем же она его убила?

Микико села рядом и, облокотившись на стол, сказала:

– У нее было психическое расстройство. Невроз. А парень, с которым она гуляла, завел разговор о том, что хочет расстаться, вот она и накинулась на него с ножом. Знаешь, у нее несколько лет назад отец умер. Он, кажется, был главой общественного комитета в нашем районе или что-то такое. После его смерти Миямото жила вдвоем с матерью. Как-то раз она даже пыталась покончить жизнь самоубийством, резала себе вены, но ее мать в тот день вернулась домой немного раньше обычного…

– Откуда ты все это знаешь? Прямо как журналист криминальной хроники! – я едва не засмеялась.

– Мне твоя мама рассказала, – ответила Микико.

– Кто бы сомневался.

Мама обожала такие истории.

Микроволновка запищала. Снимая горячую пластиковую крышку с посудины, в которой лежала свинина под кисло – сладким соусом, я спросила у Микико:

– А сколько лет было этому парню? – и сама себе удивилась – зачем я это спрашиваю. Но ответ достиг моих ушей прежде, чем я успела понять причину собственного интереса.

– Двадцать один год. А ей, между прочим, сорок.

– Ужасная история!

В полном молчании мы принялись за еду. Я думала о жизни Миямото. Пыталась поставить себя на ее место, увидеть мир ее глазами. Должно быть, она воспринимала жизнь не так оптимистично, как я. И наш район виделся ей совсем по-другому.

– Я давно ее не встречала, – прервала молчание Микико.

– Ты, наверное, не знаешь, – сказала я, – но когда-то она считалась первой красавицей в районе.

– А потом, выходит, что-то не сошлось…

– Жизнь сложная штука.

Если вдуматься, то Миямото была и навсегда останется для меня «большой красивой соседской девочкой». Ребенком я часто видела, как она шла по улице со своим отцом. Он крепко держал ее за руку. Мой отец к тому времени уже умер, и я часто думала о том, что, если бы он был жив, мы бы тоже шли с ним вот так по улице, и он бы держал меня за руку. Крепко – крепко.

Но единственное воспоминание, которое осталось у меня об отце, – его подбородок. Маленькая, я смотрела на отца снизу вверх, видела его подбородок и не знала, что очень скоро он уйдет из этого мира. Как не знала я, впрочем, и о том, что случится с бедной Миямото.

Все это было так странно.

Микико неожиданно сменила тему:

– Слушай, такой дождь… Прямо как в детстве. Правда?

– Ага. – Я кивнула.

Микико очень точно угадала мое настроение. И действительно, ведь были времена, когда дождь не вызывал во мне ненависти. Когда он приносил свежесть, и я с радостью взирала на обновленный потоками воды мир.

– Я так скучаю по детству… – сказала Микико.

И образ, который эти слова вызвали во мне, оказался настолько ослепительным, что мне захотелось зажмуриться.

– Сакуми? Это ты? Слушай, ты так изменилась!

– Что, честно?

– Да, я пока не присмотрелась повнимательнее, вообще тебя не узнала.

– А я приняла тебя за родственницу со стороны жениха.

Я стояла в сияющем банкетном зале среди молодых набеленных женщин в красивых платьях, слушала их болтовню и не понимала, что происходит. Они казались ангелами и говорили мне то, чего нельзя не сказать и за что нужно быть благодарной.

– Неужели я настолько изменилась? – спросила я, и ангелы в ответ закивали прелестными головками.

– Ну, сказали бы, что похорошела. Что ж вы все киваете? – шутливо пожурила я их, и они поспешно начали оправдываться:

– Дело не в том, что ты похорошела.

– Ты просто стала какой-то другой.

– У тебя аура изменилась.

– Да ну?! – сказала я и демонстративно замолчала.

Я рассматривала сияющие, полные надежды лица своих давних подруг, собравшихся у круглого столика в банкетном зале. Прелесть и молодость этих лиц намекала на какое-то необычное, только им принадлежащее будущее. В праздничных нарядах они казались мне прекрасными незнакомками, но стоило вглядеться в их наивные – как и прежде – лица, и становилось ясно, что ближе этих людей у меня никого нет.

Невеста со странным выражением кротости и смирения на лице уже сидела на своем месте. Жених, потупившись, стоял рядом, и на его лице тоже было это странное выражение. Я никогда раньше не видела этих двоих в столь удивительном состоянии. Они были похожи на экскурсантов, которые во что бы то ни стало должны сфотографироваться на фоне очередной достопримечательности и, оказавшись во втором ряду, неестественно тянут шеи, чтобы попасть в кадр.

«Зато платье она сама себе сшила», – подумала я.

Наверное, она сидела с недовольным, но милым лицом за тем самым маленьким столиком и шила свой наряд.

Я очень живо представила себе эту картину и неожиданно для себя по-настоящему растрогалась. Впервые за день.

К этому моменту в банкетном зале все стихло, потому что ведущий начал длинную приветственную речь, после которой все должны были, наконец, выпить, а потом и закусить. У меня уже живот подводило от голода, тесный костюм нещадно жал, к тому же выступающий говорил на редкость занудно – от всего этого я впала в состояние полно – го отупения. Которое, впрочем, довольно быстро сменилось волнующим ощущением, что вот именно сейчас я вспомню что-то очень важное.

Что же это могло быть?

… Есть события, которые не вызывают в душе Ничего кроме смертельной скуки в момент, когда происходят, и только позже, вспоминая о них, ты вдруг чувствуешь сожаление и тоскуешь о прошлом, и хочешь вернуть его…

Я вспомнила! Мы тогда учились школе: я и эти молодые женщины, которые сейчас стояли рядом со мной. В тот день я заснула на уроке.

Скучнейшая речь ведущего, его низкий голос, отражавшийся от высокого потолка, – это напомнило мне нашу классную комнату в тот послеполуденный час.

Если после здорового крепкого сна вдруг просыпаешься в пронизанной солнечными лучами классной комнате, то в первый момент не сразу понимаешь, где ты находишься. Потом вдруг слышишь монотонный голос учителя, который до этого не слышал. Только этот голос, никаких других звуков. Как будто все заранее было подготовлено для того, что бы ты окунулся в беззвучие. Запах сухой древесины, солнечный свет, шумящие за окном деревья. Люди, которые вместе с тобой находятся в этой комнате: твои сверстники, одноклассники, друзья. И уже чувствуется в воздухе общее оживление – вот-вот перемена. Отблеск от жестяного пенала танцует на потолке, еще десять минут – и прозвенит звонок, которого все так ждут. И это чудесное единение больше не повторится никогда в жизни, даже если все, кто был тогда там, вдруг окажутся здесь. Такое не повторяется… Это знание витало вокруг меня как легкий аромат духов. Непередаваемое чувство – как будто на мгновение мне на лицо упал ярчайший луч света.

Но вот, наконец, начался праздничный банкет. Попробовав шампанского и выпив некоторое количество пива и красного вина, я порядком опьянела и теперь занимала себя тем, что разглядывала подол платья невесты, который с шелестом скользил по полу. Оторваться от этого прекрасного зрелища было выше моих сил: на подоле сияли многочисленные бисерины, а вышивка была просто бесподобна.

Отец невесты выглядел как-то странно.

Он не был растроган или, скажем, недоволен – он просто стоял и смотрел прямо перед собой с отсутствующим видом. Как будто был не здесь, а где-то очень далеко.

Я вдруг вспомнила Миямото из углового дома. Хотя, казалось бы, кто она мне? Да никто.

А мой отец уже не здесь.

Если бы отец был жив, как бы он воспринял мое падение с лестницы? С каким бы видом выслушал новость о смерти сестры?

Я недолго размышляла над этим – все равно ответа мне никогда не узнать.

Мы часто помним об умерших только хорошее.

Но наши воспоминания очень далеки от того, что представлял собой человек при жизни, и чем больше времени проходит, тем меньше хранимый образ напоминает реального человека. И почти невозможно представить, каким же он был на самом деле. Вот он машет рукой. Вот смеется. Но нет – не разглядеть, не разобрать, не узнать…

Я вернулась домой и легла спать.

Когда я проснулась, дождь уже прекратился, наступил вечер. По темной комнате было разлито одиночество.

В такие моменты мне всегда бывает как-то странно. Вечер наступает незаметно: совсем недавно его не было, и вот он уже здесь. И мне кажется, будто во сне я забыла рассказать… кому? что? – я не знаю, но это навязчивое ощущение не покидает меня.

Проснувшись, я некоторое время бессильно лежала на боку, как выброшенная на берег рыба, и смотрела в окно. Потом встала, подошла к двери, открыла ее – за дверью стоял мой младший брат. Я столкнулась с ним нос к носу.

– Будешь жареный рис с креветками и овощами? Тетя Джюнко сготовила. Мы, правда, уже поели… – Брат уставился на меня в ожидании ответа.

– Ты лучше скажи, как там твой роман продвигается?

– Я сейчас дневник пишу, а не роман.

– Дневник? Ну и что ты сегодня туда записал?

– Сегодня я написал о прошлом. Весь день об этом думал.

– Воспоминания детства, что ли?

– Ага. Про папу немного. И про то, что было раньше, до того, как ты упала с лестницы.

– А при чем здесь лестница? – удивилась я.

– Да просто сегодня с самого утра дождь… – ответил брат.

– Ты для ребенка как-то слишком тонко чувствуешь, – я засмеялась. – Я тоже сегодня целый день думаю о папе и о том, что было раньше.

Брат смущенно улыбнулся.

– Между прочим, я давно хотела спросить, тебе кто больше нравится – я до падения с лестницы или я нынешняя?

Понятно, что бессмысленно задавать такой вопрос пусть даже очень тонко чувствующему ребенку, но мне действительно хотелось узнать, что он думает. Ответ оказался гораздо более простым, чем можно было ожидать. Мне даже почудилось, что это не Ёшио со мной говорит, а кто-то другой. Кто-то, кто воспользовался помощью брата, чтобы донести до меня этот ответ.

– Я был очень маленьким, и я не помню, какая ты была раньше, – сказал он тихо.

– Ну да, ну да, – я кивнула.

– Саку, только ты помни, что теперь я всегда с тобой, – серьезно сказал Ёшио.

Нет, ну надо же! Просто не ребенок, а телепат.

То, о чем я подумала, может в виде электроволн или каким-то другим невероятным образом, было донесено до моего маленького братца, переработано его детским сознанием и возвращено мне в виде слов. И не потому, что мы с ним живем в одном доме. Нет, не поэтому. Просто я, мой брат, еще кто-то, кого мы не знаем, бедная Миямото – все мы связаны этим дождем. У нас есть сон – один на всех, и мы приходим и уходим, но не покидаем пределов бескрайней вселенной, порожденной этим сном…

– Знаешь, Ёшио, мне кажется, ты очень повзрослел, по крайней мере, достаточно для того, чтобы мы с тобой пошли в Шанти и выпили по чашке отличного чая. Как тебе мой план?

– Здорово!

– Вот и договорились, – сказала я и начала спускаться по лестнице.

Если человек встает тогда, когда, вообще – то, ему нужно ложиться спать, он обычно чувствует недомогание и слабость. Но, как ни странно, я была свежей и бодрой – совсем как сегодня утром, хотя, по идее, и тогда, и сейчас я должна была быть сонной. Видимо, свадьба – это очень бодрящая вещь.

Когда я вошла в кухню, я застала там Джюнко, которая сидела, облокотившись на стол, совсем так же, как Микико этим утром.

– Ты только что встала? – ласково спросила она.

– Да, – кивнула я. – И сразу же пошла на кухню за жареным рисом с креветками.

– Да еще много осталось, не волнуйся, – сказала Джюнко.

– А где мама?

– На свидании.

– Понятно, – я снова кивнула, глядя, как Джюнко накладывает мне в тарелку рис. От нечего делать я взяла с телевизионной тумбочки альбом с фотографиями и принялась его рассматривать,

В течение нескольких месяцев после падения с лестницы, пока в моей памяти все было перепутано, я почти каждую ночь приходила сюда и рассматривала этот альбом.

Чем пристальнее я вглядывалась в фотографии, такие близкие и такие далекие, тем сильнее охватывала меня тоска по прошлому и желание поскорее вспомнить все, что я забыла. Наверное, именно такое чувство охватывает человека, если он случайно вдруг оказывая там, где жил в своей прошлой жизни.

Вот я, как две капли воды похожая на себя, улыбаюсь с фотографии абсолютно своей – а чьей же еще? – улыбкой, а вот моя сестричка, которой уже нет, крепко вцепилась в подол моей юбки… И так далее.

Будто где-то в потаенном уголке нашего мира продолжает существовать еще один, невидимый и неизменный мир.

Еще совсем недавно я рассматривала этот альбом именно с таким чувством. Но сегодня все было по-другому. Я искала фотографию отца.

Наш с Маю отец умер от ишемического инсульта. Он умер на наших глазах, так и не приходя в сознание. Я знаю, что это прозвучит довольно странно, но нам не было жалко отца – мы приняли его смерть как должное. Отец был очень занятым, но нежным и любящим человеком. Слово, как и само чувство «жалость», было неприменимо по отношению к нему. Я не помню о нем ничего дурного – только хорошее.

На фотографии мы с отцом сидим в песочнице. Я даже вспомнила запах влажного воздуха в тот день. Следующий снимок: мы все вчетвером: папа, мама, Маю и я – выстроились на берегу, на фоне ослепительно сияющего моря.

Все, существующее в нашем прошлом, – неизменно, но нежные цвета, в которые окрашено это пространство былого, неожиданно заливают все вокруг, и начинает казаться, что прошлое живет отдельной от тебя жизнью.

И я подумала о Миямото, которая, может, именно сейчас сидит – точно так же, как я, – у себя на кухне и рассматривает альбом со старыми фотографиями. Испещренное следами прошлого, настоящее плывет по волнам бесконечной вселенной, и в этом смысле все мы похожи друг на друга.

Некоторые фотографии были подписаны изящными, торопливыми росчерками – это отец. Кое – где на страницах альбома попадались маленькие неряшливые рисунки – дело рук Маю.

Два призрака.

И сейчас я сижу здесь и смотрю на них…

– Ну вот, кушать подано, – с этими словами Джюнко поставила передо мной тарелку с разогретым рисом и плошку с мисо-супом. Я закрыла альбом.

– Очень вкусно! – сказала я, попробовав рис.

– Это мое фирменное блюдо, ты же знаешь, – засмеялась она в ответ.

Джюнко потеряла дочь и семью из-за любовника. У нее был роман с другом мужа. Но роман закончился, а брак распался. Ее единственная дочь живет с отцом. Больше всего на свете Джюнко хочет забрать дочь к себе и жить с ней вдвоем.

– Ты что, фотографии смотрела? – Джюнко кивнула в сторону альбома.

– Ага. Я почему-то именно сегодня вдруг вспомнила папу.

– Вот оно что. Грустно рассматривать фотографии – на них все такие молодые…

– Тут уж ничего не поделаешь, – сказала я.

– Знаешь, у меня очень много фотографий со школьных времен. Там я и твоя мама. Есть, например, фотография в баре, куда мы пошли как-то вечером тайком от родителей, или фотографии из похода, где мы сидим с сонными лицами, как две тетери. Я когда смотрю на нас тогдашних, мне всегда так странно. Я сразу думаю: «Боже мой, как же я здесь оказалась, что я здесь делаю вообще?» И даже не потому, что я теперь бездомная. Нет. Просто вдруг меня что-то захлестывает, и все. Вот, например, твоя мама иногда смеется совсем так же, как она смеялась девочкой, а у меня сразу в глазах темнеет, и голова начинает кружиться. Я как будто чувствую тяжесть прошедшего времени. Понимаешь? Тяжесть времени.

– Понимаю, – сказала я.

Как флаги трепещут на ветру, так прошлое и будущее, пересекаясь, трепещут, играют на лице мамы, ослепляя меня своим непрерывным движением.

«Смотри же! Видишь? Я все еще здесь!»

Это был очень странный день. Сквозь полудрему я видела свое прошлое. Может, оттого, что на соседней улице умер человек, и его смерть искривила наше жизненное пространство? Да нет, вряд ли это возможно. Ведь столько людей в этом мире умирают, проливают горькие слезы в этот миг.

Наступила ночь, но сна не было ни в одном глазу. Я уже жалела, что легла спать, придя со свадьбы. Это была ошибка.

«Пойду, что ли, книжку какую-нибудь куплю», – подумала я и взглянула на часы.

Два часа ночи. Книжный неподалеку от нашего дома работает до трех. Кроме книг там есть прокат видеокассет.

… Выбрав несколько глянцевых журналов и парочку еженедельников, я вышла на улицу.

На улице пахло зимой.

Стоило мне вдохнуть поглубже, как предчувствие наступающих холодов, разлившееся в ночном воздухе, проникло в каждую клеточку моего тела. Голые, сухие деревья как обглоданные кости темнели на фоне неба, в котором высоко – высоко висел яркий тонкий серп убывающего месяца.

Напевая что-то себе под нос, я шла по улице. Навстречу медленно брела одинокая фигура. Издалека невозможно было разглядеть, кто это. И только когда мы поравнялись, я узнала мать Миямото.

«Плохо дело», – подумала я, в свете уличного фонаря увидев ее напряженно застывшее лицо. Что в таких случаях надо говорить? Какие слова? В конце концов я решила просто поздороваться, хотя сейчас сделать это было непросто:

– Добрый вечер.

Пожилая женщина тихо кивнула мне в ответ, совсем как ее дочь, и слабо улыбнулась.

Я сразу вспомнила маму после смерти Маю. Тогда в ней тоже чувствовалась эта напряженность, окаменелость.

Мы молча разошлись.

Подождав немного, я обернулась и увидела, что пожилая женщина все также бесшумно бредет дальше по ночной улице. При одном только взгляде на то, как она движется, становилось ясно, что она не вполне осознает происходящее. Думаю, она меня не узнала. Куда она шла? Не знаю. Наверное, просто не могла больше оставаться в доме, наполненном призраками прошлого.

Эта ночь, в которой было место и месяцу, и фонарю, и темноте, и соседскому коту, пробежавшему сейчас мимо меня, и спящим домам, – эта ночь стала достойным завершением сегодняшнего дня. Мне было странно думать о том, что сегодня все началось с Миямото и закончилось ею же. Не самая достойная мысль, но что поделаешь.

… Кажется, я ничего не забываю. События одно за другим падают в копилку моей памяти, чтобы храниться там вечно.

3. Мама и ее мучительное здоровье

Моя мама необычный человек.

Уже больше двадцати лет мы живем вместе, но я до сих пор не до конца ее понимаю.

У мамы смуглая кожа, миндалевидные глаза и маленькая изящная фигура. Она ужасно похожа на уменьшенную Кикко Мацуока (если кто не знает, была такая актриса). Правда, маме жутко не нравится, когда ей об этом говорят.

Мама чуть красивее среднестатистической японки средних лет. Чаще всего она пребывает в состоянии мучительного колебания, легко может впасть в истерику из-за какой-нибудь ерунды, но иногда выражает свое мнение очень решительно и однозначно. И, как ни странно, ей это удается лучше всего.

В такие моменты мама, устремив глаза прямо на меня, четко – почти по слогам – произносит единственно возможные, словно с неба данные, слова. И в ее чистом, незамутненном голосе слышна непоколебимая уверенность. Этот дар перешел от нее ко мне – вместе с той любовью, с которой она меня растила. Я тоже храню в себе неисчерпаемую силу сердца, в котором нет места надменности и слабости.

Если когда-нибудь я уеду далеко, куда-нибудь за границу, уеду на месяц или больше и там, под чужим небом, стану вспоминать свою маму, что же, интересно, я вспомню?

Мне легче сказать о том, чего я не вспомню: я не вспомню ее улыбку, не вспомню ее доброту… Маме много чего выпало в жизни. Гораздо больше, чем другим женщинам. Она родила меня, родила Маю, похоронила первого мужа, вышла замуж во второй раз, родила Ёшио, развелась, похоронила Маю… Нет смысла печалиться и роптать на жизнь, но в мамином сосредоточенном взгляде мне чудится нечто, что можно назвать «праведным гневом». В бездонном космосе ее зрачков я ловлю отблески гнева – гнева на судьбу, и к этим отблескам примешивается всплывшая из самых глубин женская гордость…

Вот что я вспомню, подумав о маме.

А когда я вернусь, мама встретит меня, поблагодарит за подарки, расскажет, подробно и пространно, миллион скучнейших историй о том, что произошло за время моего отсутствия, будет громко и неприлично хохотать – короче, окажется самой обычной пошлой теткой. Но как бы то ни было, в сердце моем хранится совсем другой образ.

При взгляде со стороны кажется, что в маме есть какой-то секрет.

Отец, наверное, тоже чувствовал что-то похожее. Да и вообще все мамины мужчины, должно быть, чувствовали эту скрытую в ней тайну.

Первое, что пришло в мою сонную голову этим утром, – мысль о маме, а все потому, что, едва проснувшись, я выглянула в окно и увидела, как она удаляется от дома, выстукивая каблучками незатейливую мелодию. Мамины волосы, отливающие на солнце медью, разлетались в такт ее шагам.

Мой младший раз брат Ёшио уже несколько дней прогуливал школу, и сегодня утром мама должна была идти к директору. Из школы позвонили в четверг.

– Не пришел? – сказала мама каким-то странным голосом.

Было около двух часов дня. Я уже встала и тупо сидела на кухне перед включенным телевизором. Мамин голос привел меня в чувство. Сонливость как рукой сняло, нескольких фраз хватило, чтобы я поняла – разговор идет о Ёшио.

«Вот идиот!» – подумала я. Прогуливать надо с умом, чтобы в школе не догадались. А он просто не появлялся ни на одном уроке, и все.

Мама разговаривала по телефону. Я не прислушивалась специально, но слышала практически каждое ее слово, хотя она говорила очень тихо. От вкрадчивого звука маминого голоса я вдруг вспомнила один давно забытый эпизод из своей прошлой жизни.

Я училась классе в восьмом и впервые сознательно прогуливала школу – отправилась на свидание со старшеклассником. Этот случай совершенно вылетел у меня из головы, и теперь, как я ни старалась, я не могла вспомнить лицо этого мальчика.

Разумеется, до этого мне случалось прогуливать уроки, но все происходило как-то само собой, не запланировано. Однако на этот раз я впервые в жизни продумала все заранее: не только место встречи, но и подробный план действий, вплоть до переодевания в туалете.

Мы с мальчиком пошли в кино. Во время анонсов новых фильмов мы целовались, потом крепко держали друг друга за руку, так что даже вспотели ладони. После фильма мы пошли в кафе – стекляшку и долго сидели там вдвоем. Я вспомнила красивый столик и тонкую серебряную ложку. Вспомнила запотевший стакан с холодной водой, едва уловимый лимонный аромат, крепкий кофе – эспрессо и сладкое пирожное.

Мы разговаривали, глядя на улицу. Напротив кафе располагался зал игровых автоматов, неоновые огни которого не выключались даже днем. Казалось, характерный шум с той стороны улицы проникает сквозь толстые стекла кафе.

И я вдруг поняла, что игровые автоматы для меня гораздо привлекательнее, чем это свидание. «Мне еще рано», – подумала я про себя. Мне еще рано целоваться, рано переодеваться в туалете.

Я вдруг пережила все это заново, хотя буквально несколько мгновений назад даже не помнила об этом случае.

Я не могу похвастаться своей памятью – зачастую не помню, что было со мной вчера, что я чувствовала, о чем думала. Но иногда я вдруг вспоминаю события из далекого прошлого, как будто это происходит прямо сейчас. Воспоминание становится реальным, осязаемым, приобретает тяжесть и плотность: я вдыхаю тот воздух, переживаю те ощущения, нахожусь в том пейзаже…

Реальность воспоминания мучительна.

Все такое… такое яркое, сочное, что я теряюсь и перестаю понимать, где я нахожусь – все еще в настоящем или уже в прошлом.

Встречи с друзьями помогают мне получить некую целостную картину, – мы сидим и вспоминаем наше общее прошлое, и мне удастся почувствовать себя нынешнюю более настоящей, реальной… Пусть всего лишь в контексте этих отрывочных воспоминаний, но какое же это облегчение! Однако именно поэтому момент расставания стал для меня невыносимым испытанием. Почва буквально уходит у меня из-под ног, и мне кажется, что я вот-вот сойду с ума.

Совсем недавно я встречалась с одной своей давней знакомой. Мы ужинали в ресторане и вспоминали всякие случаи из прошлого, а потом я вдруг так испугалась, что она уйдет, и я останусь совсем одна, наедине с этими ожившими воспоминаниями… В общем, ей пришлось провожать меня до дома.

Мы стояли перед рестораном, уже сказав друг другу обычное «ну пока, не пропадай», как вдруг, оглянувшись на тонущий в сумерках город, на подсвеченные лучами заходящего солнца темные силуэты небоскребов, на ползущую вдоль вечерних витрин необъятную толпу, я поняла, что не знаю, куда идти, не знаю, куда возвращаться.

Домой? А вдруг я что-то напутала? Может, мне надо на работу? А если все-таки домой, то кто меня там ждет? Почему дом, из которого я ушла сегодня утром, сейчас кажется мне таким далеким?

Я окончательно запуталась и испугалась. Окружающий мир был далек, как полузабытый сон. В пространстве моей реальности не было никого, кроме меня. Одна я застряла в никогда и нигде на равном удалении от всего чего бы то ни было…

Такое случалось со мной довольно часто. Обычно это длилось несколько мгновений, потом проходило, и, сообразив, куда мне нужно идти, я в конце концов всегда добиралась до места.

Но в тот раз, расставаясь с подругой, я вдруг непроизвольно всхлипнула, как будто расставалась с самым дорогим для меня человеком, и она испуганно спросила:

– Что с тобой? Что-то случилось?

Я начала сбивчиво объяснять, и она, внимательно меня выслушав, сказала, что поедет со мной.

Добравшись до дома, мы поднялись ко мне, и там, в моей комнате, запивая вкуснейший чизкейк горячим кофе, она совсем необидно сказала:

– Может быть, стоит еще раз провериться у врача?

В ее голосе не было насмешки, и я действительно не обиделась. И даже подумала, что, наверное, она права и, может, действительно мне стоит показаться врачу. Но потом представила себе, как врач выслушивает меня и с умным видом выносит свой вердикт: «синдром такой-то». И ходи потом до самой смерти с этим ярлыком. Нет уж, спасибо!

И еще, мне бы не хотелось снова становиться такой, какой я была до падения с лестницы. Ведь это так скучно…

Я любила себя теперешнюю. Любила несмотря ни на что.

Если подумать, что хорошего в стопроцентном здоровье? Жизнь не становится от этого легче. Мое одиночество – это неотъемлемая часть моей вселенной, а вовсе не патология, от которой надо во что бы то ни стало избавляться. По крайней мере, я чувствую это именно так.

По этой же причине моя мама – вечная невеста своей больной судьбы.

Судя по всему, маму вызывали в школу – она спрашивала точное время. Надо было поскорее уходить, пока она не договорила, а то придется выслушивать бесконечные жалобы и давать бессмысленные советы. Я быстренько выключила телевизор, схватила сумку и выскользнула за дверь.

Наш небольшой городок я знала, как свои пять пальцев и ясно представляла, где искать брата – прогульщика.

Ёшио оказался там, где я и думала, – в зале игровых автоматов на торговой улице недалеко от станции. Он сидел в полумраке, освещенный только светом монитора, и с серьезным, почти взрослым лицом играл в «Колонны» – копил и складывал драгоценные камни, набирал очки.

– Вредно для здоровья с такого юного возраста хоронить себя в залежах драгоценностей. Пора с этим завязывать, – сказала я вместо приветствия.

Брат вздрогнул от неожиданности и обернулся на мой голос.

– Саку? Ты что здесь делаешь?

– Из школы позвонили домой, – улыбнулась я.

Автомат заверещал. Игра закончилась.

– Мне нравится эта игра. Все такое красивое… – сказал брат и уставился на экран. Там из большого мешка непрерывным потоком сыпались переливающиеся разными цветами драгоценные камни.

– А что мама? Она рассердилась?

– Не знаю.

– Саку, тебе когда на работу?

– Скоро.

– Слушай, можно я с тобой пойду?

– Ты это не очень здорово придумал. Хочешь, чтобы и мне от мамы попало?

– Нет. Я просто домой не хочу идти…

Мне стало жалко его до слез. Было видно, что ему очень плохо, и я просто физически почувствовала, что растить детей – это не для меня. Хотя, может быть, со своими все по-другому…

– Ладно. Давай пока перекусим где-нибудь. Как насчет окономи-яки [Окономи-яки – буквальный перевод «жарить то, что вам по вкусу». Большая жареная лепешка с морепродуктами и овощами, политая майонезом и специальным соусом и посыпанная сверху сушеной стружкой тунца. Внешне немного напоминает пиццу]?

– Я с тобой!

Мы вышли из зала игровых автоматов и в темпе пробежались по торговой улице. Наконец нашли одно старое заведение, в котором готовили то, что нам было нужно. Раздвинув створки двери – задребезжало матовое стекло, – мы вошли внутрь. Внутри – никого, если не считать хозяина.

– Нам, пожалуйста, одну простую, одну со свининой и порцию яки-соба [Яки-соба – жареная гречневая лапша], – сказала я хозяину, усаживаясь на татами рядом с низким столиком со встроенной большой плитой.

Хозяин принес все необходимое, и мы с шумом принялись за дело – жарили, переворачивали, снова жарили и ели.

– Слушай, а почему ты с самого начала с мамой не поговорил? – спросила я как бы, между прочим. – Сказал бы, что неважно себя чувствуешь, что хочешь отдохнуть. Она бы не стала тебя в школу насильно гнать…

– Да я пока дома – вроде все нормально, а как пройду полдороги до школы, так чувствую, что сил никаких нет. И так мне неохота в эту школу идти, просто ужас! – сказал брат.

А что еще он мог сказать?

После еды мы оба притихли. Сквозь закрытую дверь в заведение проникали уличные звуки. Вечернее солнце косо падало через небольшое окошко на старую плиту. «Наверное, все-таки уже послевоенная», – подумала я.

– Кажется, мама очень переживает.

– По какому поводу?

– Что я так изменился…

– Глупости. Ты же школьник, ты просто растешь, – сказала я, хотя на самом-то деле знала, что он прав. Причем мама переживает за него именно потому, что он еще очень маленький. – Вот вырастешь, заведешь себе подружку, начнешь пить, курить, сексом заниматься. Жизнь пойдет такая, что с мамой об этом особо не поговоришь. И если ты уже сейчас начал беспокоиться по этому поводу, то что же дальше будет? Реши для себя, что ты хочешь, и так и живи. Понял?

Я взглянула ему в лицо и в который раз за последние дни убедилась, что с братом что-то не так. Как будто в нем что-то разладилось. Еще совсем недавно он был обычным жизнерадостным мальчишкой. А теперь угрюмо сидел напротив меня в косых лучах солнца. Широко посаженные глаза, длинные ресницы – это от отца, маленький рот – от мамы.

Но угрюмость – ладно, дело совсем не в ней. Просто в его лице появилось что-то старческое, совершенно не соответствующее его настоящему возрасту. Неизбывная усталость.

– Знаешь, Саку, ты очень крутая, – вдруг сказал брат.

– Это еще почему?

– Потому.

– Да ну?

Вместо ответа он сказал:

– Э – эх, попадет мне от мамы сегодня!

– Лучше пусть она ругается, чем плачет. Так что давай, собирайся и дуй домой.

Мы с братом распрощались у дверей старого заведения.

Я отправилась на работу.

В неярком свете заходящего солнца торговая улица приобрела какой-то новый облик – как будто из отдельных кусочков вдруг сложилась целая картинка. Улица стала похожа на восточный базар.

На холодном вечернем небе поблескивали первые золотые звездочки.

Справа и слева вдоль улицы хлопали на ветру красно – белые рекламные флаги с надписями вроде «продаем дешево».

В течение следующих десяти минут – всю дорогу до автобусной остановки – я думала о детях. О том, как их рожают и воспитывают. Я думала о маме, у которой от двух мужей осталось двое детей с огромной разницей в возрасте, и о том, что мама в последнее время очень волнуется за брата.

Она сильно изменилась.

Но когда? И как? Этого я не помнила. Не могла вспомнить.

Думаю о маме, обрывки воспоминаний мелькают перед глазами: мамины розовые соски, белый воротничок расстегнут, и видна золотая цепочка, вижу маму со спины – она стоит у зеркала и выщипывает брови.

Все. Больше ничего.

Взгляд не мужчины и не женщины – взгляд ребенка, восхищенно взирающего на мать снизу вверх.

Я иду по золотым, сияющим улицам своего города, и мне трудно сказать, что я чувствую. Любовь? Досаду? Сострадание? А может быть, это протест? Но я знаю одно: то, что я сейчас ощущаю, – совершенно замечательное чувство. Оно сродни ностальгии… И вечернее освещение к нему удивительно подходит.

Когда поздно ночью я вернулась домой после работы, на столе меня ждала записка от мамы.

Дорогая Сакуми! Спасибо, что сходила с Ёшио в ресторан окономи-яки. После ресторана он сразу же вернулся домой. Завтра меня вызывают (в школу, разумеется), поэтому ложусь спать, тебя не дождавшись. Спокойной ночи.

Спасибо и спокойной ночи – это каждый может написать, но вот скобки – это уже индивидуальный стиль. Мамин стиль.

Уже после того, как мама ушла, внизу зазвонил телефон. Я проснулась, но решила не вставать – пусть ответят те, кто уже на ногах. Однако телефон продолжал надрываться, а никто не подходил. «А кому подходить – то?» – сообразила я. Джюнко на работе, Микико в университете, Ёшио в школе, а мама только что ушла. Кроме меня дома никого нет. Пришлось вставать и бежать по лестнице вниз, к телефону.

– Алло? – услышала я в трубке незнакомый женский голос. – Алло, Юкико дома? (Юкико – так зовут мою маму.)

– Она только что ушла. Извините, а с кем я говорю? Что ей передать?

– Мы с Юкико почти не знакомы… Откровенно говоря, она меня даже в лицо не знает. Ох, извините, забыла представиться: моя фамилия Сасаки. Я просто слышала от общих знакомых, что ее мальчик… ну, в общем, что у него проблемы в школе. А у меня как раз есть один знакомый, прекрасный врач, и я бы могла дать Юкико его номер… Собственно, я поэтому и позвонила…

– Я понимаю. Хорошо. Я ей передам, – перебила я, потому что мне надоело слушать эту тягомотину.

Женщина на том конце провода почувствовала мое недовольство и со словами «заранее спасибо» повесила трубку.

«Ну и ну, – подумала я. – Каких только людей нет на белом свете».

Я вовсе не думаю, что живу правильной жизнью. У меня и память барахлит после того, как я головой стукнулась, и в семье все сикось-накось, и других проблем хоть отбавляй. Сплошные волнения.

Довольно часто я задумываюсь над так называемым «смыслом жизни». Зачем я живу? Причем у меня нет ни малейшего желания разговаривать об этом с кем бы то ни было. Но странное дело, как бы я ни старалась хранить свои мысли в секрете, в конце концов, все равно пробалтываюсь. Почему-то всегда кажется, что главное выговориться, а понимают тебя или нет – не принципиально. Но на самом деле в этом-то и заключается главная ошибка. Ты проговариваешь впустую самое важное, и оно теряет всякий смысл. Одна за другой твои сокровенные мысли обесцениваются и, обесценившись, исчезают. Остаются только контуры, пустые клетки… Не понимаю, почему люди успокаиваются, лишь растеряв все свои мысли?

Была у меня одна подружка, которая жила еще неправильней, чем я. Не знаю, что с ней сейчас, кажется, она уехала за границу, и там ее след затерялся. Она была человеком сильным и веселым. Выжить могла в любых условиях. Так что, наверное, с ней и теперь все в полном порядке – живет себе где-нибудь, и все ее любят, как любили мы. У этой моей подружки была одна странность. Ее глаза всегда сияли, если не сказать – сверкали, почти как лазерные лучи. И еще у нее были две мамы.

От этого ли или просто в силу своего слишком уж необычного характера она, будучи девочкой веселой и приветливой, плохо уживалась в системе обязательного школьного образования и периодически оказывалась на грани нервного срыва. Кажется, она прошла через все, начиная с ритуальных очищений и заканчивая социальными консультациями и психоанализом.

Я не помню, да я их и не знала, подробностей, но в какой-то момент она оказалась на семинаре, где «все вместе мы сможем постичь, что такое смысл жизни».

– Ну, рассказывай, чем вы там занимались? – сгорая от любопытства, я ждала, когда подружка расскажет мне о встречах, которые закончились как раз накануне.

Тот вечер запомнился мне очень хорошо. Мы сидели на открытой террасе в кафе на морском берегу. Темнота пахла морем, лето уже заканчивалось. На столиках горели свечи. Бриз, прилетевший с воды, играл длинными волосами моей подружки

– Такое никому нельзя рассказывать. – Она улыбнулась.

– Это еще почему?

– Потому что все, что там происходило, относится только к участникам семинара.

– Ну, расскажи хоть что-нибудь. Самую малость. Тебе разве самой не интересно об этом поговорить? – канючила я со смехом.

– Хорошо… Случается, например, что человек рассказывает случайному встречному свой самый большой секрет, который до этого он никому-никому не рассказывал. В моем случае… в моем случае это был один старый дедушка, спокойный – преспокойный. А его секрет заключался в том… – И она принялась подробно пересказывать не то секрет какого-то незнакомого старого дедушки, не то содержание семинара.

Я выслушала ее рассказ до конца, а потом, улыбнувшись, спросила:

– Ну и что? Что-нибудь изменилось в твоей жизни? Помог тебе семинар?

– А как же. Теперь, когда я опаздываю на работу и начальник меня ругает, я совсем не расстраиваюсь, – ответила она с таким серьезным видом, что я рассмеялась.

Она осталась такой же, как и была, эта странная девочка. Потратила несколько сотен тысяч иен на бессмысленный семинар, который не изменил ее жизнь ни на йоту. Это было поразительно! Я знала людей, которым эти занятия пошли на пользу, знала и таких, кому после семинара жить стало еще труднее, но она была единственным человеком, на кого занятия не повлияли вообще никак.

Вокруг нее всегда была какая-то неразбериха, зато она сама для себя решала, как жить и что делать. В ней чувствовалась невероятная сила человека, умеющего принимать решения. Это касалось всего: одежды, прически, знакомств, работы, того, что она ненавидела, и того, что любила. Это касалось даже самых крохотных мелочей.

Все это накладывалось, наслаивалось одно на другое, и в результате рождалась истинная «вера в себя».

Глядя на нее, я часто думала, что она и есть тот человек, который смог стать самим собой, прекрасный человек, сумевший обрести хрупкую свободу – он сам принимает решения, не сваливая эту нелегкую обязанность на окружающих, и жизнь его подобна яркой вспышке.

Мама вернулась домой около двух – с глубокой морщиной, пролегшей между бровей.

– Привет, – буркнула она, и устало опустилась на стул, даже не сняв пиджак. Мне было очень жаль ее. Я быстро заварила чай.

– Ну, как?

– Да никак. Ты же знаешь, я никогда не умела общаться с работниками образовательных учреждений… Опять опозорилась.

– А что Ёшио?

– Да он, похоже, много чего натворил за последнее время. И уроки прогуливает, и в марафоне участвовать отказался, учителей не слушает, на занятиях все время пишет что-то… Пока они мне все перечисляли, я слушать устала. И началось все ни с того ни с сего – в один прекрасный день покатилось нежданно-негаданно… Как будто в него чертенок вселился.

– Чертенок вселился? Мам, ну ты иногда такое скажешь… – я засмеялась.

– Ничего смешного. Поведение у него неудовлетворительное… Такого ни с тобой, ни с Маю не было.

– Но над ним хотя бы не издеваются?

– Да нет, вроде нет.

– И то ладно.

– Знаешь, что они мне сказали? «Когда в семье Непорядок, ребенок сразу это чувствует». Открыли Америку! И, между прочим, экзамены он всегда пишет на отлично.

– Может, в него вселился чертик – экстрасенс? Может, он просто ответы угадывает?

– Не спрашивай меня, деточка. У меня интуиции вообще никакой. Даже в тот день, когда твой отец умер, я ничего не почувствовала. А ты?

– И я не почувствовала…

– С чего бы тогда Ёшио быть экстрасенсом?

– Да… Непонятно.

Либо из глубин безбрежного моря ДНК всплыло на поверхность единственно возможное сочетание молекул, либо этот феномен породили нейронные связи в мозгу моего маленького брата.

– Ой, чуть не забыла. Тебе звонила какая-то женщина. Сасаки-сан.

Я не знала, как мама отреагирует на это сообщение. С одной стороны, она иногда прислушивается к советам малознакомых людей и, может быть, на этот раз будет не против сходить проконсультироваться у врача. Но лучше бы она была против. Кому это нужно – тащить несчастного мальчишку черт знает куда… К счастью мама, выслушав мой рассказ, очень мило склонила голову набок, изогнула бровь дугой и рассмеялась:

– И что это с ними со всеми? Что это они вдруг озаботились судьбой мальчика, которого в глаза не видели? Не говоря уж о том, что они и меня-то в лицо не знают.

Мамина довольно странная логика была мне понятна.

– Делать им нечего?… – С этими словами мама поднялась со стула и отправилась в свою комнату переодеваться.

Не знаю почему, но я почувствовала, что все будет в порядке, и успокоилась. И в этот момент я вспомнила очередной эпизод из прошлого.

Я вспомнила, как вместе с двумя подружками (с той, которая «теперь не расстраивается, когда начальник ее ругает», и еще одной) поехала в Гонконг.

Стоило нам оказаться за границей, как моя нервная до дрожи в руках подружка, которая в Японии постоянно пребывала в напряжении, вдруг успокоилась. Казалось, здесь она чувствовала себя как рыба в воде. Мы вдвоем с другой подружкой просто нарадоваться на нее не могли.

В нашем роскошнейшем гостиничном номере были три мягчайшие кровати, а из окна открывался ночной вид. Третья подружка, сидя за круглым столиком, пила холодное пиво. А мы только что вышли из ванной и теперь валялись на одной из кроватей в махровых халатах.

Наверное, только я и та, третья, поехавшая с нами в Гонконг, были единственными, кто понимал эту странную девочку. Мы так ее любили!

Мы болтали, болтали и не могли остановиться: о планах на завтра, о мальчиках, о том о сем и прочих глупостях, как вдруг она неожиданно обняла меня крепко-крепко и сказала:

– Любимая моя мамочка!

У меня словно комок в горле застрял. Я оттолкнула ее – несильно, в шутку, – и засмеялась, давая волю чувствам. Смех был спасением, потому что, если бы эти чувства остались во мне, я не знаю, что бы со мной стало. Не знаю, что бы я сделала с ней, наверное, что-то такое, о чем даже невозможно сказать словами, – что-то, что ни в коем случае нельзя делать… Я любила ее, сердилась на нее, хотела ее защитить…

Если бы я была мужчиной, если бы я была способна на то, на что способны только мужчины, я бы обняла ее в ответ… Если бы я была беременной, я бы нежно положила руки на свой необъятный живот, чтобы почувствовать движение… Вихрь чувств закружил меня, захлестнул в то мгновение, В ту мимолетную секундочку, когда она прижалась всем телом ко мне.

Думаю, что, если бы на моем месте оказалась наша третья подружка, она чувствовала бы то же самое, что и я.

Воспоминание было таким живым и ярким, что я чуть не расплакалась…

4. Still be a lady/ girls can’t do

Все вокруг заливал живой яркий – до боли в глазах – свет. Наверху синело небо. Синева была такой густой и осязаемой, что казалась сделанной из какого-то твердого материала. Стекло?

Я стояла посреди леса и смотрела в эту синеву. Вокруг меня теснились невысокие, в мой рост, деревца. Если присмотреться, среди тонких листочков можно было разглядеть крупные круглые ягоды. Одни были зелеными, другие розовыми, третьи красными и самые спелые – черными. Я сорвала черный шарик и попробовала его на вкус. Запах у шарика был сладким. Вкус – кислым. Я знала, что он окажется кислым. «Как же эта штука называется?» – подумала я.

Мне так и не удалось вспомнить название.

Солнце, ослепляя, светило все ярче и ярче. Потом подул ветер. Влажный, прохладный, он примчался неизвестно откуда и нежно погладил мою кожу.

Я закрыла глаза.

На веках изнутри остался четкий отпечаток: разительный контраст густой небесной синевы и круглых разноцветных плодов. Как будто я продолжала видеть с закрытыми глазами.

Ах, какая красота. Ах, какая прохлада.

Просто стоять посреди этого идеального пейзажа с закрытыми глазами и наслаждаться – это была невиданная роскошь.

Вдруг раздался скрежещущий звук. Он приближался откуда-то сбоку. Я открыла глаза – обступившие меня деревца трепетали.

В этот миг я проснулась.

То, что это был сон, поняла не сразу.

Сердце бешено колотилось – я все еще ждала, что скрежещущее нечто вот-вот появится в поле зрения. Грудь помнила нежные прикосновения прохладного ветерка.

Должно быть, именно поэтому пробуждение было наполнено свежестью.

Когда я спустилась на первый этаж, мамина подруга Джюнко стояла на пороге. Она уходила на работу.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – улыбнувшись, ответила Джюнко. – В холодильнике салат и гренки.

– Сегодня ваша очередь готовить завтрак?

– Это не я. Это твоя мама приготовила

– А мама дома?

– Она уехала. Сказала, что на Гинзу, пройтись по магазинам.

– Вот как…

Я пошла на кухню, села на стул и, взяв в руки пульт, нажала на красную кнопку. Телевизор заработал. Джюнко, махнув рукавом кимоно, вышла, но через секунду вернулась.

– Да, забыла сказать. Ёшио еще спит. Он не пошел сегодня в школу. Ты с ним поговори потом, ладно?

В последние дни братец все время спит. Он не ходит в школу, сидит дома. В нем как будто что-то сломалось… Меня уже давно не покидает ощущение, что в нашей семье все как-то не так. Вот и брат, должно быть, тоже чувствует нечто подобное, отчего в нем самом происходят изменения, пока трудно поддающиеся определению.

– Он немного странный стал, правда? – сказала я.

– Ну, в общем… Все так сложно, я даже не знаю. У меня ведь нет сына. А дети, они, чем старше становятся – тем больше с ними проблем. Наверное, такое в любой семье может случиться…

– Ну да, ну да. Дети растут, и проблемы растут вместе с ними – это вполне закономерно, – сказала я.

– В каждой семье свои обстоятельства. Со стороны посмотришь – и кажется, как же так жить можно, но ведь живут же! Готовят еду, убирают в квартире, и так день за днем. И ничего. Ко всему можно привыкнуть. Всегда остается что-то такое, чего нельзя увидеть снаружи, но что продолжает держать семью вместе, даже если кажется, что все вот-вот расползется по швам.

Этот набор банальностей произвел на меня ужасно тягостное впечатление – не оттого ли, что их произносила Джюнко, не сумевшая сберечь свою собственную семью?

– Наверное, главное – сохранять внутреннее равновесие. Поддерживать некий баланс. Тогда можно выпутаться почти из любой ситуации, – сказала я.

– Возможно, – кивнула Джюнко и добавила: – Ну и конечно, нужна любовь.

– Любовь? – Этого я от нее не ожидала.

Джюнко улыбнулась:

– Ты не подумай, я не о чем-то таком особенном говорю. Обычная любовь. Именно она держит семью вместе, не дает ей распасться. Любовь – это ведь не внешние признаки, а внутреннее содержание. Умение отдавать, понимаешь? Не требовать, а наоборот – дарить. И если члены семьи не обладают этим умением – тогда все. Дом превращается в стойбище голодных волков. Вот, например, моя семья. Вроде бы выходит, что я сама ее разрушила. Своими собственными руками. Но разве виновата только я одна? Ведь это было всего лишь следствием того, что началось у нас в семье гораздо раньше. Мы непрерывно требовали друг от друга чего – то, ничего не давая взамен… Есть люди, которые считают, что в особо сложные моменты, когда кажется, что нет никакой возможности продолжать жить вместе, нужно идти на компромисс, а я вот думаю, что прежде всего нужна любовь. Нужны общие воспоминания, которые дарят нам красоту и придают сил… которые заставляют тебя думать: «А ведь мне хорошо с этим человеком». И если в тебе еще осталось желание дышать этим общим семейным воздухом, желание быть вместе несмотря ни на что – значит, еще есть надежда.

Я прекрасно все поняла.

Казалось бы, ну подумаешь, тетка разболталась, решила поделиться своим плачевным жизненным опытом, но в ее голосе слышались ужас и боль человека, который нашел в себе смелость разрушить, сломать…

Джюнко ушла, и я осталась на кухне одна. Здесь было солнечно и жарко, как на полуденном пляже, мне захотелось пить.

Я достала из холодильника гренки и сок, уселась на диванчик перед телевизором и принялась за еду.

И тут вдруг поняла, что у меня натуральное похмелье.

Начала вспоминать, с чего бы это. Вспомнить удалось не сразу. Память работала не спеша, зависая, словно старый компьютер, со скрипом считывающий информацию с дискеты.

Ну, наконец-то!

Всю прошлую ночь, до самого утра, мы пьянствовали с Эйко.

Вчерашним вечером в старенький, грязноватый, но очень крутой бар, в котором я работаю почти каждый день, позвонила Эйко – самая красивая, самая элегантная из моих давних подружек.

– Сакуми, это правда, что ты ударилась головой и лежала в больнице? – спросила она.

И я удивилась. Неужели мы так давно с ней не виделись? А ведь кажется, встречались только вчера…

Но через несколько часов, встретившись с ней, как и договорились, в расположенном неподалеку от моей работы круглосуточном питейном заведении, я поняла, как много воды утекло с тех пор.

Эйко выглядела шикарно. В сто или двести раз шикарней, чем я могла себе представить. Вначале я даже перепутала ее с хостесс, которая завлекает посетителей в заведение; в результате чего почувствовала себя не в своей тарелке, когда эта самая хостесс вдруг заулыбалась мне и приветственно помахала рукой…

Я вошла в залитое светом флуоресцентных ламп полупустое заведение, обвела его глазами в поисках Эйко. За стойкой и на кухне копошился обслуживающий персонал в стилизованной униформе: «японцы глазами иностранцев». Из посетителей: молодая парочка, напившийся и уснувший дедок, три шумные корпоративные компашки и броская хостесс (по крайней мере, я решила, что это хостесс).

– О! Сакуми из «Блюберри» пожаловала, – подал из-за стойки голос хозяин заведения. Его нисколько не смущал тот факт, что бар, в котором я работаю, называется «Берриз». «Блюберри», «Берриз» – какая разница. К тому же здешний хозяин очень гордился своим черничным коктейлем «Блюберри сауэр», наверное, поэтому и запомнил меня как «Сакуми из «Блюберри»«.

И вот посреди этого полупустого ночного заведения моя неузнанная давняя подруга улыбнулась мне яркими напомаженными губами и приветственно вскинула руку с алыми ногтями.

Я, сбитая с толку словами хозяина, машинально помахала ей в ответ и снова обвела зал глазами. И лишь спустя несколько мгновений это сияющее улыбкой лицо наложилось на тот образ, который я хранила в памяти. И когда два эти образа слились воедино, я испытала удовольствие. Удовольствие узнавания.

На совершенно, казалось бы, незнакомом лице вдруг обнаружился такой знакомый, безупречной формы нос, затем и остальные черты молниеносно стали почти родными.

Это как найти правильный ответ в работе над ошибками. Шикарный вид – всего лишь «обводка» контуров, но когда вглядишься получше, то из – под впечатляющего красочного слоя вдруг проступает давно знакомый карандашный набросок. Я узнала мою Эйко.

– Привет. Давно не виделись, – сказала я, подсаживаясь к ней за столик. – Ты такая вся из себя шикарная.

– Честно? – Эйко улыбнулась. – Но это только внешне, а так я совсем не изменилась. А ты – просто другой человек. И вовсе не из-за короткой стрижки. Ты вся какая-то другая.

– То есть красивее я не стала. Правильно? – спросила я лишь для того, чтобы получить стандартный ответ.

– Красота здесь ни при чем, – с серьезным видом произнесла Эйко. – Сказать, что ты повзрослела… нет, тоже не то. Ты словно поменяла кожу. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Ага. В последнее время мне часто это говорят. Типа, сбросила старую кожу.

Как бы я хотела посмотреть на себя в старой коже. На человека из недавнего прошлого, человека с моим лицом и моей памятью.

– Ладно, неважно. Давай выпьем, что ли, – сказала Эйко.

Уголки ее ярко – алых блестящих губ неправдоподобно идеальной формы слегка приподнялись, она усмехнулась:

– Что, смахиваю на проститутку?

Я кивнула.

– Ты же знаешь – так одеваются девчонки, которые сразу после университета устроились на работу в фирму, но по вечерам могут наконец-то позволить себе надеть любимый наряд. Только вот в твоем возрасте это выглядит уже как рабочая одежда.

– Ну да. Я, когда себе одежду покупаю, всегда выбираю то, что можно и на работу надеть.

– Так ты и вправду проститутка?

– Девушка из эскорта. Но не всегда. Так, изредка подрабатываю.

– Значит, ты все-таки ушла из фирмы, – сказала я.

Последнее, что я слышала о Эйко – от нее же самой, это рассказ о ее несчастной любви. Благодаря связям отца, она устроилась на работу в солидную фирму, но там у нее закрутился роман с одним из начальников, человеком уже немолодым, к тому же семейным. Эйко очень страдала… Ну и ну! Сколько времени-то прошло, однако. Все в жизни меняется.

– Ушла. А что мне оставалось? – сказала Эйко.

– А отец в курсе?

– Вот еще. Зачем ему знать. Это же позор для всей семьи. Я решила, что нужно уволиться до того, как птичка ему нашепчет на ухо всю правду. Надо сказать, он повел себя как джентльмен, не стал выяснять, почему я уволилась, не требовал найти другую работу. И на том спасибо.

– А с этим своим ты еще встречаешься?

– Ага.

– Ты его любишь?

– Вначале я его очень любила, а сейчас уже не знаю. Просто никого другого уже, наверное, не смогу полюбить. Он взрослый, самостоятельный человек. Знает много хороших мест, где можно приятно повести время, – я понимаю, что тебе это, может быть, и неважно… Опять же – у него работа. И мне с ним интересно. Понимаешь? Гораздо интереснее, чем с другими.

– В общем, ты попала, – говорю я.

– Ну да. – Она улыбается во весь рот. Моя подружка. Одна из тех женщин, которых, как ни убеждай, не переубедишь – им нравятся свидания без ссор, нравится, когда их балуют пожилые мужчины, годящиеся им в отцы.

Ну и ладно. Главное, что она больше не мучается и своей нынешней жизнью, кажется, довольна. Хотя в последнее время развелось много таких людей, которые поначалу смеются, но, стоит им выпить, – и они вдруг начинают плакать и жаловаться на судьбу. Может, это возрастное?

Что в Эйко осталось абсолютно прежним, так это присущая ей элегантная леность, легкая такая, изящная ленца.

Массивные золотые серьги, высокие каблуки, плотно обтягивающий фигуру костюм. Сияющие волнистые локоны (профессиональная завивка), едва прикрывающие шею. Маленькие сексуальные пальчики, белые как снег. Она во всеоружии, моя идеальная изящная подруга.

Сколько я ее знаю – то есть со школьных лет, ведь мы с ней бывшие одноклассницы, – она всегда была утонченной, приятной в общении, неизменно хорошо одевалась и почти не пользовалась косметикой. Девочкой она была искренней и в чем-то даже простодушной. Наверное, поэтому ничего не боялась. Но хорошее образование и то, что она никогда не сталкивалась с нуждою, изнежило ее, она незаметно сделалась особой, не способной к борьбе, но привыкшей к роскоши. Ее сладкий голос, длинные ресницы, пренебрежение к деньгам и пожилые любовники – все это вместе – шажки и вешки на пути ее превращения в то, чем она стала теперь.

А так как я после падения почти ничего не помнила, то вспоминать, когда именно Эйко потеряла свои юношеские искренность и простодушие, не имело никакого смыла. Абсолютно никакого.

Ну и нечего жалеть о прошлом. Не мое это дело – судить кого бы то ни было. Надо просто расслабиться и получать удовольствие от дружеского общения и выпивки.

– Ну, Сакуми, признавайся, – вдруг заявила Эйко. – Твоя черепная травма – из-за несчастной любви?

– Да нет. Я просто совершенно случайно свалилась с лестницы.

– А… Понятно. Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается. А почему ты мне не позвонила после больницы?

– Я забыла. Вообще ничего и никого не помнила. У меня память отшибло…

– Ужас какой! Ты так говоришь, будто ничего особенного не произошло. Но сейчас-то уже все в порядке? Или как? – спросила Эйко, глядя на меня округлившимися от удивления глазами.

«И правда, как?» – подумала я. Если не останавливаться на подробностях, а кратко подытожить то, что я пережила за последние несколько месяцев, – сейчас уже все в порядке. Или почти в порядке – как зрение у человека, который носит контактные линзы. По крайней мере, я чувствую себя примерно так. Время проходит, и я незаметно для себя свыклась с мыслью о падении с лестницы и о потере памяти. Точно так же, как свыклась и с мыслью о том, что рано или поздно умру. Люди так быстро ко всему привыкают, даже страшно.

– Да, сейчас уже все нормально. Правда, я до сих пор хожу в больницу на обследование, но пока врачи ничего серьезного не обнаружили, – ответила я.

– Слушай, вот ты говоришь «отшибло память». То есть ты забыла абсолютно все?

– Ну да. Я даже мамино лицо не могла вспомнить – очень неприятное ощущение. В какой-то момент я решила, что потеряла память навсегда. Мучилась, думала, как жить дальше. Но к счастью, все более или менее наладилось. Стала потихоньку вспоминать какие-то события из прошлого, имена, лица, телефонные номера.

– Вот ведь как в жизни бывает… Никогда нельзя знать, что с тобой в следующий момент случится.

– Чего нельзя, того нельзя, – сказала я.

– Слушай, а лицо своего парня… в смысле любимого человека, ты тоже не помнила?

– Лицо любимого человека? Э… как бы тебе сказать… У меня нет любимого человека. То есть у меня есть мужчина, с которым я изредка встречаюсь… Он, вообще-то, бывший жених моей младшей сестры, которая умерла несколько лет назад… У нас с ним как-то само собой все вышло…

Эйко была первой, кому я решилась рассказать о своих новых, довольно странных отношениях с Рюичиро.

– Что значит «само собой все вышло»?! Ты как бы забыла, что он жених Маю?

И тут я вспомнила, что Эйко приходила на похороны моей сестры. Интересный получался разговор.

– Нет, конечно, я помнила, но не чувствами, а головой, понимаешь? А голове я в то время не очень доверяла.

Я улыбнулась. Эйко тоже улыбнулась, пробормотав «ну и дела».

– Этот человек – писатель. После смерти Маю он начал путешествовать. Единственное, что я о нем твердо помнила, что он все время в отъезде. Его почти никогда не было рядом. Я понимала, что он – бывший жених моей сестры, но сердцем этого не чувствовала, – еще раз попыталась объяснить я.

Эйко, продолжая улыбаться, сказала:

– Может, ты специально про это забыла? Скажи честно, разве он не нравился тебе с самого начала?

– Если честно, то это единственное, чего я так и не вспомнила до сих пор.

– Ты не помнишь, любила ты его или нет?

– Скорее… Скорее, я просто не помню, что думала о нем и о его поездках до того, как потеряла память. Это неразгаданная загадка.

– Слушай, а вот обычные люди, как тебе кажется, они могут с точностью до минуты или там до часа вспомнить, когда и за что они кого-то полюбили? – спросила Эйко.

Я проигнорировала ее вопрос.

– … из своих путешествий он писал мне письма. И чем дальше, тем больше эти письма становились похожи на любовные послания. Все это было как-то очень подозрительно, я просто не понимала, что происходит.

– А что такого? Это же так романтично – любовные послания…

– Ага, только та я, которой он писал, не имела никакого отношения ко мне настоящей. Понимаешь?

– Все мужчины такие, – сказала Эйко совсем так же, как говорила и раньше, и только в этот момент я наконец-то поняла, как соскучилась по ней и по нашей давней дружбе и как важна для меня эта встреча.

Я словно на мгновение слилась с ней. Уловила биение ее живого, горячего сердца, в котором никогда не было ни тени сомнения, ни капли страха перед реальностью.

И тут же вслед за этим ощущением пришли воспоминания. Моя Эйко. Только теперь я почувствовала, как люблю ее. Всегда любила.

– В любом случае я так и не знаю, писала ли я ему в ответ, и если да, то о чем.

– Ну хорошо. И что с ним теперь?

– В последний раз мы встретились за три дня до того, как он уехал в Китай. Он не сказал, когда вернется.

– А письма?

– Письма приходят, но в них ничего личного, так – путевые заметки.

– А в Японию он не собирается возвращаться?

– Собирается. У него скоро книжка должна выйти, так что он приедет. Но максимум на два – три дня. В прошлый раз он провел здесь месяц – путешествовал по Японии. В один из дней позвонил к нам домой и узнал о том, что со мной приключилось. Он был просто в шоке. Мы встретились с ним в тот же день…

– А дальше у вас все получилось само собой.

– Думаю, для него это стало полной неожиданностью.

– А для тебя нет, что ли? – улыбнулась Эйко. – Неужели я все-таки права, а? Ты его любила с самого начала, но переживала из-за Маю, страдала, пыталась забыть свои чувства. Так что потеря памяти – это как бы защитная реакция.

– Не знаю. Если я его и полюбила, то только после смерти Маю. Не раньше. До этого он меня не сильно интересовал.

Эйко потрепала меня по плечу.

– Ладно. Думай, как тебе удобно. Но ты иногда такая щепетильная, просто ужас. – Она улыбнулась.

Эйко допила третью кружку пива. Она разрумянилась и была очень красивой. И лицо, и голос, и речь – все гармонично сочеталось в ней. Она была одновременно и автором, и произведением искусства – уникального искусства «быть Эйко».

Когда я проснулась в то утро, первой моей мыслью было «Вот это да! Вот это круто!». Рядом со мной спал жених моей сестры. Пасмурное небо заглядывало в номера отеля «Токю» на Гинзе. Заглянуло оно и в нашу просторную спальню. Окна небоскребов и офисных зданий, высившихся неподалеку, отражали его мягкий рассеянный свет.

К тому времени память у меня более-менее восстановилась, но период реабилитации еще не закончился. Я уже вышла из больницы и жила дома, однако такие вещи, как алкоголь, занятия спортом и, конечно же, секс, были мне противопоказаны.

В один из дней мои домочадцы, уставшие приглядывать за мной, решили немного отдохнуть и развлечься. Мама с Джюнко отправились на горячие источники, Микико с моим младшим братом поехали в Диснейленд. Я осталась дома одна. Именно в этот день и позвонил Рюичиро. Новость о моем падении, похоже, потрясла его до глубины души. Мне было скучно сидеть дома, и я предложила встретиться. Он дал мне название и адрес своего отеля и сказал, что будет ждать меня в чайной комнате на первом этаже.

Он не ожидал увидеть меня обритой почти наголо, очень удивился, но стрижка ему понравилась.

– Отлично выглядишь, – сказал он. – Только очень изменилась. Совсем на себя стала непохожа.

И еще он сказал:

– Как-то раз я был в гостях у друзей. Полез за чем-то в холодильник и увидел там большой красный шар. Было в этом шаре что-то неуловимо знакомое, но я не сразу понял, что это такое. А когда понял, испытал очень странное чувство. Это был арбуз, с которого счистили кожуру, чтобы потом нарезать его на кусочки и сделать фруктовый пунш. Разумеется, сперва я подумал о хозяевах, о том, что они, наверное, замучались этот арбуз чистить. Но эта мысль тут же исчезла, и вместо нее пришла мысль о «чувстве неузнавания». Мне было забавно, что я не смог сразу же догадаться, что передо мной арбуз. И сейчас, глядя на тебя, я испытываю очень похожее чувство…

«Ну сравнил», – подумала я. А что еще ожидать от писателя?

Как определить, действительно ли мы знаем человека, которого, как мы думаем, мы знаем?

В тот раз я ничего ему не сказала, но на самом-то деле он тоже здорово изменился. Это был не тот Рюичиро, которого я знала раньше. Он словно решил для себя что-то очень важное, его лицо просветлело. Казалось, что с помощью бесконечного передвижения в пространстве он сумел освободиться от сомнений и наконец-то стал соответствовать своей прозе. Впрочем, вполне возможно, что он вовсе не изменился и все эти разительные изменения лишь привиделись мне, человеку с еще не вернувшейся памятью.

… После беседы в чайной комнате мы – к этому все шло с самого начала – поднялись в номер, и я осталась ночевать в гостинице. Это была длинная ночь. После банальных «в пути я так изголодался по женщинам» и «это мое первое свидание после операции» мы прошли стадию неожиданного озарения – «мы ведь нравились друг другу с самого начала, надо было только дождаться подходящего момента» и «ты просто как будто другой человек», чтобы, в конце концов, испытать почти религиозный экстаз – «мы должны благодарить бога за это чудо!».

Я скрыла от него, что выписалась из больницы совсем недавно.

Проснувшись, первым делом вскочила и принялась ходить по комнате – а вдруг наши вчерашние страстные забавы не прошли для меня даром? Но нет, кажется, все в порядке.

Оказалось, утро уже давно кончилось. Часы показывали полдень. Надо было скорее выселяться из номера. Я разбудила Рюичиро. Он удивленно уставился на меня, потом завертел головой, силясь понять, где находится, – ярко выраженный синдром путешественника. Я не выдержала и рассмеялась.

Рюичиро сообщил администратору, что остается еще на один день. К счастью, выезжать из номера не пришлось – брони на следующую ночь не было. Завтрак принесли прямо в комнату, и мы в полном молчании позавтракали сэндвичами, салатом, яичницей с беконом, горячим кофе и фруктовыми соками. Больше всего на свете я люблю такие завтраки!

К концу завтрака стало ясно, что праздник кончился – начались будни. Рюичиро отправляется в следующее путешествие, а мне предстоит выяснение отношений с рассерженной мамой, которая наверняка вернулась домой и ломает голову, куда подевалась ее только что выписанная из больницы дочь.

Я совсем не помнила, как мама относилась к моим ночевкам не дома. Попыталась вспомнить, но не смогла.

Я уговаривала себя не расстраиваться – было так обидно, что я, хоть и выгляжу вполне здоровой, на самом деле не помню самых элементарных вещей. Я даже не помню, что за человек моя мама. Мне было все равно, будет ли она меня ругать. Дело вовсе не в этом. Я просто устала плыть по течению, не понимая, что происходит. Происходящее словно не касается меня – кажется таким далеким…

Должно быть, Рюичиро что-то разглядел в моем лице.

– Эй, ты в порядке? У тебя голова не болит? – спросил он.

Я отрицательно покачала головой.

– Скажи, а ты болел когда-нибудь во время путешествия?

– Ну, простужался пару раз. А так вроде нет.

– Ты быстро перестроился. Стал настоящим путешественником.

– А это совсем несложно. Таких как я – пруд пруди.

– Что значит – таких как ты? Которые все время путешествуют?

– Ага. Такие люди везде есть. В любой стране, куда бы ты ни приехал. Знаешь, когда я отправлялся в свое первое путешествие, я думал, буду один такой ненормальный скиталец. – Он улыбнулся. – А нас там столько оказалось – с ума сойти можно!

– Да ну?

– Да. Ты думаешь, трудно уйти от привычной жизни? Вовсе нет. Любой из нас может перестроиться буквально за два – три дня. Были бы деньги и желание – и гуляй – отдыхай хоть месяц, хоть два.

– Может, ты и прав, – кивнула я, думая совсем о другом.

– Слушай, давай как-нибудь вместе съездим? Вот ты поправишься, и поедем.

Это предложение застало меня врасплох. – Куда поедем? – испуганно спросила я.

– Куда глаза глядят. Разве это важно? Поедем, как получится, – ответил он.

– Ну хорошо, давай поедем… как-нибудь потом.

Я провела с ним всего одну ночь. От этой ночи у меня остались воспоминания о запахе его волос, о мягких прикосновениях его ладоней. И все.

Я не помнила, как он относился ко мне раньше, но интуиция подсказывала, что ничего подобного между нами не было и быть не могло.

– Как ты думаешь, мы еще когда-нибудь увидимся? – глухо спросил он.

«Придурок», – подумала я, хотя прекрасно понимала, что он переживает из-за Маю. Он ведь такой. Тонко чувствующий.

– Послушай, я… – Я посмотрела на кровать, на которой мы провели вместе целую ночь. На нее падал мягкий свет из окна. – … если я встречаюсь с кем-то, кто мне нравится, я хочу встречаться с ним как можно чаще. И если один раз я переспала с этим человеком, то мне обязательно захочется переспать с ним еще и еще. Секс для меня – это основная составляющая любви. Одного раза недостаточно. Я не могу любить человека, который появляется раз в году на два дня и снова уходит. И неизвестно, когда вернется.

– Понимаю, – сказал он с улыбкой.

Я улыбнулась в ответ.

– Тогда как насчет завтра? Ты свободна?

– Я не знаю. Боюсь, что мама меня не отпустит… а сегодня устроит мне приличный нагоняй.

– Неужели твоя мама такая суровая?

– Иногда. Например, когда ее глупая дочь чуть ли не с операционного стола запрыгивает в постель к приезжему мужчине.

– Ах, вот оно что.

– Да-да. Боюсь, что все именно так.

Мой взгляд упал на пустые тарелки на столе, и я почувствовала, как желание разгорается во мне с новой силой. Если бы он не опередил меня, то я бы заговорила первой.

– Слушай, давай тогда напоследок еще разок, – сказал он, и, захохотав, мы снова повалились на кровать.

Что было, то было.

– В детстве все девочки такие миленькие. Смотришь на них, и кажется, что, когда они вырастут, все как одна станут прекрасными невестами, – задумчиво сказала Эйко.

– Ага, только потом они вырастают и превращаются в независимых девушек вроде нас с тобой. Интересно, правда? – я засмеялась. – Хотя… Ты только представь, что в следующем году ты – уже чья-то жена. Мы же не знаем, что с нами будет.

– Ну уж нет. Я лучше буду жить так, как сейчас живу. Днем – убивать время в одиночестве, фантазируя о том, что меня ждет вечером, а вечером веселиться и ждать многообещающей ночи, – сказала Эйко.

– И это называется счастье, – подытожила я. В ответ Эйко засмеялась, мило сморщив носик.

Мы расстались незадолго до рассвета.

Каблучки звонко цокали об асфальт, звуки исчезали в утреннем небе. Я смотрела ей вслед до тех пор, пока ее маленькая фигурка окончательно не скрылась из виду.

В небе над городом забрезжил рассвет. Светало. Моя подруга ушла, а я все еще стояла там, где мы расстались. Совершенно пьяная.

Господи, как хорошо. Какие красивые рассветы, оказывается, бывают в Токио. Если бы я умерла в тот день, когда свалилась с лестницы, я бы об этом так и не узнала…

Пока я сидела на кухне и вспоминала вчерашний вечер, со второго этажа спустился мой младший брат. Вид у него был недовольный, он явно не выспался. С бледным, как у покойника, лицом брат направился к холодильнику. Я молчала, ситуация как-то не располагала к разговору.

– Я дальше буду спать, – буркнул он, хотя я его ни о чем не спрашивала.

– Спи, пока не выспишься, – посоветовала я.

Брат кивнул, достал из холодильника пакет молока и сделал несколько глотков. Потом закрыл холодильник и вышел из кухни.

«Странный он какой – то», – подумала я, провожая его взглядом.

Однако через несколько мгновений брат вернулся:

– Саку! – сказал он. Недовольство исчезло с его лица – теперь это был просто заспанный мальчишка, которому не терпелось поговорить со своей старшей сестрой.

– Я слушаю, – сказала я.

– Ты знаешь, а ведь я там был. Еще немного, и мы бы с тобой встретились. Я за деревьями прятался.

– Ты о чем?!

– Ну как ты не понимаешь?! Твой сон о чернике! Ты что, уже забыла? – брат неожиданно рассердился.

Ах вот оно что. Сон, который я видела утром. Значит, это была черника…

… с лестницы донеслись шаги брата, который, так и не дождавшись моего ответа, отправился спать дальше.

5. Прекрасная звезда

Было тепло и влажно. Я отдыхала на бортике бассейна, свесив ноги в воду.

По дорожкам туда – сюда старательно плавали люди. К высокому потолку взлетали фонтаны и фонтанчики брызг. В соседнем лягушатнике, повизгивая, резвились дети.

Микико вылезла из воды и направилась в мою сторону. Я не сводила с нее глаз.

– Как я ус-та-ла, – нараспев произнесла она, подходя.

И почти в унисон я сказала:

– Ты здорово похудела!

– Честно? – Микико заулыбалась. По ее телу сбегали крупные капли, падали и разбивались о кафель.

– Честно – честно. Прямо-таки исхудала.

– А вес почти не изменился…

– Значит, ты просто подобралась.

– А у тебя лицо похудело. – Микико тоже решила сделать мне комплимент.

– Да ну? – теперь пришла моя очередь улыбаться.

– Ну давай еще неделю сюда походим, и все.

– Хорошо.

– Ну что, отдохнем немного – и в воду? Последний заход.

– Давай.

Микико пошла к крану с питьевой водой, а я поднялась на ноги.

С тех пор, как мы начали ежедневно ходить в бассейн, прошло около месяца. Нельзя сказать, чтобы занятия плаванием давались нам легко – я продолжала работать в баре, Микико училась в университете, – но овчинка стоила выделки. Мы приходили сюда каждый день и плавали чуть ли не до изнеможения. Что может быть лучше плавания?

Март – конец фискального года, апрель – начало. За эту весну, с ее бесконечными вечеринками по поводу концов и начал, я поправилась на пять кило. Но меня смущало не столько количество прибавленных килограммов как таковое, сколько тот факт, что в результате мой вес перевалил за пятьдесят килограммов. Такого со мной отродясь не бывало! Я ощущала этот груз не только физически, но и психологически. Не зря же говорят – «в незнакомом теле – незнакомые мысли».

Но был в нашем доме человек, у которого дела обстояли еще хуже. Моя двоюродная сестра Микико после того, как бросила секцию гольфа, прибавила шесть килограммов. У нее изначально была склонность к полноте, а тут она перестала заниматься спортом и, вернувшись из университета домой, либо валялась на кровати с книжкой, либо шла с подружками в какой-нибудь клуб, паб или кафешку. Живя под одной крышей, мы виделись ежедневно, и каждый божий день она жаловалась на свой вес и говорила, что надо срочно худеть. В результате я начала чувствовать себя чуть ли не преступницей из-за того, что сижу, сложа руки, вместо того чтобы бороться с лишним весом.

– Саку, надо что-то делать! – в один прекрасный весенний вечер сказала Микико. Мы с ней как раз поужинали раменом [Рамен – китайская тонкая лапша в жирном бульоне] в ближайшей забегаловке и теперь возвращались домой.

– Угрызения совести после ужина? – попыталась пошутить я.

– Надо взять себя в руки!

– Но ведь мы очень вкусно поужинали. Нам не о чем жалеть – оно того стоило, – сказала я.

– Я точно так же подумала. Еще до того, как мы есть начали. – Микико засмеялась.

И тут мне в голову пришла идея.

– Слушай, Микико, а давай худеть вдвоем, чтоб не скучно было. Сядем на диету…

По-моему, это была отличная мысль. Мне почему-то казалось, что Микико обязательно согласится. Она неуверенно сказала:

– Худеть вдвоем?

– Ну да! Прямо завтра и начнем.

По дороге домой мы разработали стратегический план. Во-первых, садимся на диету, а во-вторых, начинаем ежедневно ходить в бассейн.

– Слушай, оказывается, в этом есть и кайф – идти вот так вечером домой и думать о том, что «надо что-то менять» и что «так дальше нельзя». Я просто вся дрожу от нетерпения. Скорее бы завтра! – возбужденно сказала Микико. – Наконец-то я чувствую, что живу.

– Ты просто мазохистка какая-то, – я засмеялась.

А потом, несмотря на тяжелые головы и плотно набитые желудки, мы все-таки нашли в себе силы немного полюбоваться луной. Вокруг было тихо – тихо. Пахло ветром.

И тут я поняла.

Жор, который нападает на нас в ночное время, – это бес. Он существует независимо от людей, сам по себе. Он лишает нас самих себя. И алкоголь, и жестокость, и наркотики, и любовь – все это бесы. И диета, скорее всего, тоже. Все наши чрезмерные пристрастия имеют одну и ту же природу. Они не плохие и не хорошие. Они просто есть. А потом эти пристрастия либо надоедают, либо ты просто растворяешься в них. Третьего не дано. Даже если они тебе надоели, это ничего не значит. Они как волны, уходят и возвращаются. Сменяют друг друга, накатывая на берег. Бесшумно, но мощно. Откатились, нахлынули и снова откатились. Вечный пейзаж, смутно видный с берега человеческой жизни, которая есть сплошное чередование напряжения и расслабленности. Мы пристально вглядываемся в бегущие волны. Что же мы видим?

По дороге из бассейна Микико неожиданно сказала:

– Получается, что если занимаешься спортом и меньше ешь, то худеешь.

– Ну да. – Произнесла я это вполне убежденно, так как только что взвесилась в сауне и обнаружила, что похудела на два кило.

– А почему если просто сидишь на диете, то ничего не получается?

– Во-первых, прибавка в весе – прямой результат того, как ты относишься к своей жизни. Если ты набираешь вес, значит, тебе это жизненно необходимо. По крайней мере, так думает твой организм. Понимаешь? А изменить отношение к жизни очень непросто. Но – это во-вторых – существует такая штука, как «воля». Воля – великая сила. Именно благодаря ей ты находишь в себе силы отказаться от лишней еды, начинаешь заниматься спортом и в конечном счете худеешь. На самом деле все зависит только от воли. Но наш мозг устроен так, что не в состоянии поверить в эту простую и очевидную истину. Люди вообще странные существа.

– Да уж. Если бы я одна была – у меня бы точно ничего не вышло. Я, как всегда, придумала бы кучу отговорок и ничего бы не сделала. Но вдвоем легче, веселее и вообще осмысленнее. В одиночку так не похудеешь. Надо будет нам с тобой еще что-нибудь интересное придумать.

– Люди не автоматы. Быть упорным, не отступиться – очень трудно. Когда ты заставляешь себя делать что – то, чего тебе не хочется, время словно останавливается. Детские неврозы, психические расстройства, скажем психоз сиделки, которая в течение долгих лет ухаживает за безнадежным больным, – все это начинается не из-за самих мучений и страданий, а из-за того, что в какой-то момент ты понимаешь, что страданиям твоим не будет конца.

– Саку, мы так здорово с тобой похудели! Мне очень понравилось, – засмеялась Микико, пропустив мои слова мимо ушей.

– Отлично. Вот снова растолстеем, опять будем худеть, – улыбнулась я в ответ. – А уж чтобы растолстеть, нам долго стараться не придется. Все-таки четыре женщины в доме – это не шутка.

Эпопея с похуданием имела неожиданный побочный эффект: меня теперь все время тянуло в бассейн, мне неудержимо хотелось плавать, плавать и плавать.

С Микико все было в порядке. Она быстро вошла в колею и вечерами либо встречалась в городе с подружками, либо смотрела телевизор. В отличие от меня, у нее не было навязчивых мыслей о бассейне.

«В конце концов, плавание полезно для здоровья», – говорила я себе и в свободное время ходила в бассейн одна. Но свободного времени катастрофически не хватало.

Если сначала сходить в бассейн, а потом работать до двух часов ночи, то я умру от усталости. Нельзя так перенапрягаться – это вредно. Значит, каждый день ходить не надо. «Поплаваю завтра», – говорю я себе, но под вечер мучения становятся невыносимыми. Господи, как же хочется в воду! Я страдаю и жажду. Я почти плачу. Сердце буквально разрывается от воспоминаний о тех днях, когда мы с Микико, как сумасшедшие, не пропуская ни дня, ходили в бассейн… Еще немного, и я начну рвать на себе волосы – так хочется плавать.

Я опасаюсь за свой рассудок. Для меня потеря рассудка гораздо страшнее потери памяти.

… Кажется, я всегда была человеком увлекающимся.

Мама говорит, что в детстве, если уж я начинала чем-то заниматься, меня за уши было не оттащить. «Ты буквально впадала в помешательство».

Честно говоря, я ничего подобного не помню. Я слушаю, и мне кажется, что мама рассказывает о ком-то постороннем.

Она смотрит на меня, смеется и говорит: «Ума не приложу, как ты выросла в такую беззаботную девицу?» И я смеюсь в ответ, потому что и сама думаю так же.

Но иногда, очень редко, если что-то меня действительно увлекает, во мне просыпается дикое, неукротимое желание не останавливаться, продолжать заниматься этим бесконечно. Желание растет внутри меня вне всякой логики, и сквозь него проглядывает незнакомое, забытое детское «я».

– Ты кто? Что тебе надо?

– Давай, не отступай! Делай, что тебе хочется! Это обман. Я мысленно затыкаю уши. Терплю. И буря постепенно стихает, удаляется. «На свете столько приятных способов развлечься. Сейчас что-нибудь придумаем», – говорю я себе.

В тот день я сидела дома. Сдерживалась изо всех сил и, чтобы не побежать в бассейн, заставляла себя смотреть телевизор.

Показывали какой-то сериал. Я не особенно следила за происходящим на экране. Разыгравшееся воображение рисовало мне райскую картину: темный проход между шкафчиками раздевалки, потом свет, вода, характерный солоноватый запах, всплески и брызги…

Это было невыносимо! И работа тут вовсе ни при чем. Подозреваю, что если я возьму отпуск, то проведу его от начала до конца в бассейне… ну не чувствую я себя человеком, пока не поплаваю!

Казалось бы, что тут такого? – пойди да поплавай. Но все не так просто. Желание подразумевает удовольствие, а мое желание не приносило мне никакого удовольствия, скорее это было что-то вроде одержимости, и именно поэтому я пыталась сопротивляться.

Время шло. Я сидела перед телевизором, размышляя о своей дурацкой проблеме. И тут появился мой брат. Сегодня он опять не пошел в школу, провалялся все утро в кровати.

Брат бесшумно вошел на кухню. Я не услышала шагов, но спиной почувствовала его присутствие и обернулась.

В последнее время брат стал очень странно одеваться. Не в том смысле, что цвет рубашки не соответствует цвету носков. Нет. Просто полный разброд в одежде. Все не по размеру, все неопрятно, все как-то не так.

Некоторые уверенные в себе мальчики тоже иногда одеваются неопрятно, но при этом выглядят вполне довольными собой. Чего никак нельзя было сказать о Ёшио. Он делал вид, что все в порядке, но сквозь деланное спокойствие проглядывали неуверенность и напряженность. Может быть, где-то в глубине души брат даже хотел, чтобы они были заметны. Я смотрю на него и понимаю, что он так давно держит все в себе, что уже отчаялся и начал ненавидеть. Но его ненависть – всего лишь самозащита. С этим ничего не поделать. Он и сам прекрасно об этом знает, вот и отстраняется. Отвратительное чувство! Сколько это уже продолжается? А сколько будет продолжаться? Кинув на меня быстрый, раздраженный взгляд, брат спросил:

– Ты чего, сегодня в бассейн не пойдешь, что ли?

В самое больное место попал.

Это не случайность. Он всегда так. По глазам читает. И ведь спрашивает-то не из любопытства и не потому, что захотел со мной поболтать, – он защищается. Это контратака. Быстро оценить ситуацию и побольнее ударить, прежде чем я успею своими расспросами сделать больно ему. Бедный, бедный мой братишка.

– Мне надоело туда ходить, – говорю я.

– Да? – брат смотрит на меня с виноватым видом. Как побитая собака. Мне становится неприятно.

– Ну, а ты что? Как насчет школы? – спрашиваю я.

– Никак.

– Неважно себя чувствуешь?

– Ага, как-то не очень.

Он и правда в последнее время выглядит неважно.

– Хочешь еще поваляться или, может, пойдем погуляем?

– Я лучше дома посижу. Я очень устал.

– От чего это ты устал?

– Я бы тебе рассказал, да ты все равно не поверишь, – ответил брат, засунул руки в карманы и отвернулся.

Что же с ним такое творится? Как он сумел проникнуть в мой сон? Не понимаю и, наверное, никогда не пойму. И что со мной творится, тоже не пойму. Это выше моего понимания. Да и не надо понимать, и уж точно не надо искать виноватых. Ведь есть гораздо более приятные занятия, но только как объяснить это маленькому мальчишке? Думай, голова, думай.

– Слушай, а чего бы ты хотел?

– С папой встретиться.

– Ты уверен, что хочешь этого? Ты думаешь, папа тебя поймет? А если не поймет? Ну ладно. Если ты уверен, то поехали. Я тебя провожу. Слава богу, папа твой жив, и встретиться с ним – не такая уж проблема.

Жестоко с моей стороны, но я должна была это сказать.

– Я не знаю, что делать, – сказал брат. – Не могу больше ходить в школу. Сил никаких нет.

– Понимаю. Только и ты пойми, что такие моменты, когда из дома выходить не хочется или когда мысль какая-нибудь привяжется и все время крутится в голове, и так жалко вдруг себя становится, – это и со взрослыми бывает. И наоборот тоже бывает, когда вдруг тебе кажется, что ты можешь вообще все что угодно! И так – момент за моментом – проходит время. Это твое время, и никто ничего за тебя не решит. И еще пойми самое главное – никто тебя не судит. Никто не думает, что ты дрянной, скучный или несчастный и все такое. Никто не думает, что ты слабый. Даже если кто так и думает, то всегда можно заставить его передумать. Понимаешь? Так что давай, собирайся и пойдем. Я не обещаю, что выполню все твои желания, но, по крайней мере, сегодня ты можешь пойти со мной на работу. Как тебе такой план? Брат посмотрел на меня, как дворняжка, которую приласкали. Был бы у него хвост, думаю, он бы им завилял. Потом он присел рядом со мной на краешек дивана, и мы досмотрели сериал вместе.

В последнее время он часто рассказывал мне о каких-то вещах, о которых не говорил даже маме.

Вообще-то мне это не очень нравилось. Получалось, что я вроде «своя», а мама – «чужая». Как ни странно, мама не очень по этому поводу расстраивалась. Думаю, что временами ей, конечно, было немного обидно, но, похоже, она была готова терпеть, лишь бы все шло хорошо. Поэтому я не стала подробно описывать, что и как, а просто написала в записке, что Ёшио сегодня идет со мной на работу. И все. И мы ушли, не дождавшись мамы.

Выяснилось, что брат не выходил из дома уже целую неделю.

– Воздух такой вкусный! – сказал он.

Если человек слишком много времени проводит в безопасной, как ему кажется, комнате – он постепенно становится частью дома, еще одним предметом интерьера.

На улице таких людей легко заметить – у них и одежда, и выражение лица домашние. Они движутся, как сомнамбулы, смотрят в одну точку. Они забыли, что значит жить на воле.

Мне не хотелось, чтобы брат стал одним из них.

Мы шли рука об руку по вечерним улицам – сестра, изнывающая от желания оказаться в воде, и ее усталый напуганный брат. Не успевшая подняться луна сияла где-то сбоку в ультрамариновом небе, западный край которого все еще был окрашен в нежные розоватые тона.

Как ни посмотри – мой брат был ребенком, а детям, как известно, не место в баре. Поэтому я усадила его на самое дальнее место за стойкой, чтобы он не сильно отсвечивал. Постепенно начал прибывать народ. Работы было много, и у меня не оставалось времени на то, чтобы развлекать Ёшио. Он уже прочел от корки до корки какой-то молодежный комикс и теперь сидел с отсутствующим видом.

– Хочешь домой? – спросила я.

Он отрицательно покачал головой.

Пришлось принимать меры. Я достала из холодильника гордость нашего заведения – ледяную сангрию, собственноручно приготовленную хозяином. Сангрия была сладкая и вкусная, брат пил ее большими глотками. Я с удовольствием к нему присоединилась. Раздражение прошло, на душе полегчало.

Может, оттого, что он выпил, может, оттого, что снова оказался среди людей, но ближе к ночи брат начал возвращаться к жизни. Это снова был он, мой родной братишка, – глаза у него заблестели, лицо просветлело.

Лицо вообще штука удивительная.

По лицу сразу видно, потерял человек душу или нет. Если не потерял, если душа на месте, то лицо излучает мягкий свет. Свет любви.

Глядя на брата, я успокоилась. Расслабилась. Не знаю, может, и мое лицо тоже прояснилось.

И еще я кое-что поняла. Дело не только в бассейне, – просто, когда с тобой под одной крышей живет несвободный, скованный страхом человек, это неизбежно сказывается и на тебе.

Думаю, что хозяин меня пожалел из-за брата. Так или иначе, в двенадцать он сказал, что справится сам и что, если я хочу, могу отправляться домой. Я с радостью воспользовалась его предложением. Хотя бы из-за этого стоило взять Ёшио с собой.

– Я слышу голоса, – неожиданно сказал брат, когда мы вышли на улицу.

«Ну вот, приехали», – подумала я.

В книжках по детской психологии всегда пишут, что, если грубо оборвать ребенка, который в чем-то вам признается, это может привести к стрессу и другим ужасным последствиям. Но я и не собиралась никого грубо обрывать. Я интуитивно чувствовала, как нужно себя вести, чтобы все было хорошо. В конце концов, мы же брат и сестра, а не чужие люди.

– И что они говорят? – спросила я.

Брат ответил не сразу. Наверное, ему трудно было об этом говорить. Он глотнул немного холодного чая, только что купленного в ближайшем автомате, и медленно заговорил:

– Да обо всем на свете. Иногда шепотом. Иногда орут. Или бормочут. И женские голоса, и мужские. Спорят, перебивают друг друга.

– А когда это началось? Когда ты роман решил написать?

– Немного раньше, – сказал он, нахмурившись. – Только вначале они редко разговаривали, а сейчас почти все время. Такой шум в голове.

– Теперь понятно, почему ты устал.

– Иногда они мне приказывают, иногда музыку слышу. Или вижу какие-нибудь картинки… Помнишь, я оказался в твоем сне? Когда я сплю, еще куда ни шло. Потому что сон – это ведь тоже картинка, то есть вроде как привычнее. Но наяву… Весь этот шум – мне иногда кажется, что я вот-вот сойду с ума.

– Оно и понятно. А сейчас ты что-нибудь слышишь?

Брат на секунду замолчал, прислушиваясь.

– Сейчас нет. Только шорохи какие-то.

– Слушай, может, ты превратился в радиоприемник?

– Может быть. Не знаю. И главное, я же никому не мог об этом рассказать… Вот ты мне веришь?

– Верю, конечно, но… Ты не можешь конкретнее объяснить? Это словно кто-то в тебя вселился, что ли? Сидит в твоей голове и все время чего-то от тебя хочет?

– Не-ет… Не так, – брат покачал головой. – Ну вот, например, один раз я слышал молитву североамериканского индейца.

– Что-что?

– Сейчас попробую объяснить. Я шел из школы и вдруг услышал голос. Низкий мужской голос, который что-то говорил. Ну, я прислушался и постепенно начал разбирать слова. «Вот я стою перед тобой, я – человек, один из твоих многочисленных сыновей. Я мал и слаб…» – и так далее и тому подобное. И он повторяет это раз за разом. Я побежал скорее домой, записал все, чтобы не забыть. Все время, пока я писал, он продолжал говорить. Я сразу понял, что это молитва. Но я ее ни разу не слышал до этого… А потом я как-то зашел в библиотеку, и мне попалась на глаза историческая книжка. Я начал ее листать и вдруг увидел эту молитву. Она в книжке была напечатана. Веришь? Ну прямо слово в слово. Оказывается, эта молитва была написана на могиле безымянного индейца. Известная какая-то молитва.

– А индеец ее тебе по-японски говорил?

– Я не знаю. Наверное, по-японски, – ответил брат.

Что я могу ему сказать? Тут уже не важно, правда это или вымысел и как называется эта болезнь… Бедный, бедный мой братик…

– Сначала я думал, что это мое предназначение.

– Предназначение?

– Ну да, что я должен начать записывать все, что говорят голоса, чтобы потом написать книгу. Но, похоже, они мне рассказывают давным-давно известные вещи. То есть, если я напишу книгу, это будет как бы плагиат. Когда я это понял, я испугался. И чем сильнее я их боюсь, тем они разговорчивее…

– Тем больше шума, – сказала я.

Брат кивнул и заплакал.

Когда он был совсем маленьким, я каждую ночь слышала, как он плачет, захлебываясь детскими, торопливыми слезами. Но сейчас он плакал как взрослый – прозрачные капли медленно, одна за другой, катились по его щекам и тихо падали в темноту.

– Ты молодец, хорошо держишься, – сказала я. – Я тебя понимаю. Как можно ходить в школу, когда в голове такое творится.

– Может, я просто свихнулся? – грустно спросил он. – Что мне делать?

– Ну-у… – Я попыталась придумать, что бы ему ответить, но у меня ничего не вышло. – Давай пока просто посидим немного, отдохнем.

С этими словами я уселась прямо на тротуар, прислонившись спиной к стене какого-то дома.

– Как я устал, – сказал брат, усаживаясь рядом со мной.

– Начнем с того, что маме лучше ничего не рассказывать. Это первое. Второе…

Брат вопросительно посмотрел на меня.

– Если предположить, что ты превратился в радиоприемник, то не мешало бы разобраться, как он работает.

– Ну, у радио есть разные программы. Их можно выбирать, – сказал брат.

– Вот то-то и оно. Во-первых, у радио есть возможность настройки, а во-вторых, если надоело слушать, его можно выключить. Соответственно, если радио не настраивается и не выключается, значит, оно никуда не годится. То есть тебе надо научиться настраивать свой приемник. Понимаешь, чтобы ты мог слушать только то, – что тебе хочется.

– А как этому научиться?

– Ну…

«Ты должен поверить в себя».

«Нужно воспитать в себе волю к протесту».

Сказать всегда легко, а вот сделать… Это похоже на послеобеденное чтение женских журналов – сидишь, грызешь сухарик, роняя крошки, и медленно перелистываешь страницы, на каждой из которых подробнейшим образом объясняется, что нужно сделать, чтобы похудеть. Абсолютно бессмысленное занятие. На словах мы все очень умные, но разве можно научить человека чему – то, чего сам не умеешь? Особенно если этот человек – ребенок. Он сейчас в том возрасте, когда еще сам толком не знает, чего хочет. Как он может выбирать? Даже мы с Микико решили худеть только вдвоем. А иначе кто знает, получилось бы у нас или нет? Как же ему объяснить?

Я молчала. Ночь, плотная как масло, тихо заливала ночные улицы. Дома и перекрестки многозначительно молчали в темноте. Бетон холодил спину. Я совсем растерялась.

– Слушай, хочешь, будем каждый день в бассейн ходить? – спросила я. Больше ничего мне в голову не пришло. В тот же момент брат сказал:

– Вот, снова голоса.

Теперь он задрал голову, старательно что-то выискивая в небе. Он буквально не сводил с неба глаз. Наверное, когда голос раздается у тебя прямо в голове, потребность увидеть источник звука ощущается гораздо сильнее.

– И что? – как можно более спокойно спросила я.

– Саку, пошли скорее к храму.

– Зачем?

– Сейчас туда летающая тарелка прилетит, – ответил брат. – Если мы ее застанем, ты мне поверишь. Правда?

– Да я и так тебе верю, – сказала я, но посмотреть в его горящие глаза не решилась. Безумие заразительно. В свете уличного фонаря мелькнула его маленькая рука. Метнулась тонкая, темная тень.

– Скорее. – Брат вскочил.

– Иду-иду, – я поднялась на ноги. – Где этот твой храм, на холме?

– Ага. Скорее, а то пропустим. – И он побежал по дороге. Я побежала вслед за ним.

Меня вдруг охватило лихорадочное возбуждение. Все было так необычно – я как будто провалилась в другую реальность. Если бы все люди хоть изредка могли чувствовать что-то подобное.

– Саку! Быстрее, ну же!

Брат уже почти одолел подъем. Теперь он стоял, повернувшись ко мне, и в его лице не было ни тени сомнения. Впрочем, безумия тоже не наблюдалось. Он был спокоен, как бодхисатва. Казалось, его лицо светится в темноте. У самой вершины холма. Мы миновали тории [Тории – символические ворота на входе в синтоистский храм] и по узкой каменной лестнице поднялись к храму. Отсюда были видны маленькие темные силуэты домов, стоящих рядами вдоль тускло освещенных улочек. Какая огромная ночь. Где-то ехал грузовик, и его урчание звучало почти музыкой.

Запыхавшись от бега, мы остановились у огромного дерева. Воздух был наполнен густым запахом сочной зелени. Было трудно дышать.

Над деревом висело ночное небо, оно еле заметно светилось, словно отражая горевшие внизу городские огни.

Как раз когда я собиралась засмеяться и спросить: «И где же твоя тарелка?», плоскую картинку черного неба и ночного города с фонарями и неоновыми вывесками вдруг прорезала сияющая линия, раздался тонкий звук, и слева направо по небу проплыл странный объект.

Я восхищенно вздохнула.

Объект, мягко сияя, застыл в воздухе прямо перед нами, в самом центре пейзажа. Он был изящнее любого существующего на Земле аппарата. Спустя мгновение он ярко вспыхнул и исчез.

Вспышка была ослепительной. Я никогда не видела ничего подобного. Наверное, что-то похожее испытывает новорожденный, вынырнув на свет из темного материнского чрева. Момент рождения. Потоки света заливают тебя. Мгновение, которое невозможно пережить дважды. А как бы хотелось видеть этот свет вечно…

Я была ошеломлена.

Слов не было. Было только желание снова и снова видеть этот белый сияющий свет!

– Невероятно! Просто невероятно! Не-ве-ро-ят-но! – наконец произнесла я.

– Да, здорово, – кивнул брат.

– Ёшио, спасибо! Если бы не ты, я бы никогда эту красоту не увидела. – Я взглянула на брата, но, в отличие от меня, он нисколько не радовался. Стоял рядом с унылым видом.

– Что с тобой? Ты в порядке?

– Что же мне делать? А? – тоскливо спросил он.

– Ты разве не рад?

– Чему радоваться-то? – сказал он и помрачнел еще больше.

И мне вдруг стало так жалко его, моего маленького брата, который разучился радоваться жизни, радоваться тем редким прекрасным моментам, которые она иногда дарит – надо только уметь принимать ее подарки.

Какая разница – что, откуда, зачем? К черту логику! Мне так хотелось, чтобы он просто удивился и восхитился, чтобы у него дух захватило от увиденного. Но он, похоже, так устал, что сил на удивление уже не осталось.

– Мы что-нибудь придумаем, слышишь? Обязательно придумаем! А сейчас пойдем домой. И еще раз спасибо! Мне жутко понравилась твоя летающая тарелка! – сказала я.

Брат кивнул и слабо улыбнулся.

«Надо обязательно ему помочь. Только как?» – думала я по дороге домой.

6. Идеальный отдых

Наступила весна.

Количество дней, когда нужно надевать пальто, стремительно уменьшается. Количество теплых дней не менее стремительно растет.

На сакуре в нашем саду один за другим раскрываются цветы. Каждый день я выглядываю из своего окна на втором этаже и вижу, что в зеленой шевелюре сада прибавилось розовых пятен. Это поднимает мне настроение.

От Рюичиро пришло письмо. Почтальон положил его в наш почтовый ящик в самый обычный полдень самого обычного скучного дня.

Дорогая Сакуми!
Как твои дела?
Я каким-то «невероятным образом» оказался в Шанхае.
Китай – замечательное место.
Только слишком много людей.
Довольно скоро (то есть еще в этом году) я вернусь в Японию.
Через несколько месяцев должна выйти моя книга.
Меня беспокоит, сможешь ли ты со мной встретиться.
Очень надеюсь, что сможешь.
Иногда, когда я вижу очередной духозахватывающий пейзаж, я думаю: «Как жаль, что я не могу показать это место Сакуми». Когда я скучаю по Японии, я скучаю и по тебе.
Здесь все очень большое, но особенно велики – просто до смешного – статуи Будды.
Ну вот, кажется, все. До встречи?
Рюичиро

Ну и письмо, ничего не скажешь. И это писал профессиональный литератор?
Но сколько бы я ни издевалась над его стилем, мне становится грустно. Я тоже скучаю по Рюичиро.

Андроид с отказавшим блоком памяти,
грубый слепок с гадкого утенка…

После падения, потеряв вместе со старым миром старую память, первое, что я запомнила в новом мире, был он – Рюичиро. Падение стало для меня перерождением. Я шла по жизни на ощупь, еще не понимая, кто я, где я. Поначалу все казалось таким зыбким и непостоянным, кроме одного – прикосновения к его разгоряченной коже.

Мне нравилось это воспоминание. Я любила свою новую память.

Если мы все-таки встретимся, я точно расплачусь!

В разлуке, на расстоянии, когда я вдруг понимаю, какой он замечательный, у меня сердце замирает. Он талантливый писатель, он воспитанный, добросердечный, великодушный человек. У него красивые руки, волнующий голос… он, он, он…

А потом я понимаю, какая же он все-таки скотина, и задыхаюсь от негодования. Он хоть и звал меня с собой в поездку, но как-то вяло, особо не настаивал. Черствое сердце – он слишком быстро оправился после смерти моей сестры. Он месяцами не возвращается в Японию, а потом вдруг пишет о том, что очень хочет встретиться… он, он, он…

В то время как остальные люди оставляют меня равнодушными, мысли о Рюичиро пробуждают во мне множество самых разнообразных чувств. Амплитуда этих чувств ошеломляет, а конечный вектор – сила страдания моего сердца, погруженного в мысли о любимом человеке. Люди склонны страдать. И когда один несовершенный человек пытается принять другого несовершенного человека таким, какой он есть, со всеми его недостатками и изъянами, – оба они страдают Собственно говоря, единственная живая связь между людьми – это страдание наших сердец.

Если подумать, жизнь в людях еле – еле теплится.

Как в расцветающих повсюду цветах сакуры. Но эти нежные цветы щедро дарят нам свою красоту, свою мягкую энергию.

Один за другим опадают лепестки. Солнце пригревает. Дует ветер, шевелит ветви деревьев, и вот уже кружится сумасшедший розовый танец, с вкраплениями нежно – голубых клочков неба. Кружится, кружится и замирает. И я знаю – больше такого не будет. Мгновение прошло, и все закончилось. Но частичка меня успела раствориться в этом танце. Остаться в нем навечно. «Чудесно! Восхитительно! Браво!» Люди готовы страдать ради того, чтобы хоть раз в жизни пережить это мгновение.

В последнее время брату заметно полегчало.

Иногда он задумывался о чем-то и мрачнел, но после той ночи, когда мы вместе видели летающую тарелку, настроение у него улучшилось – может быть, оттого, что он удостоверился в своей нормальности, а может быть, оттого, что наконец-то есть кто-то, с кем можно поговорить.

При этом я видела, что он сдерживается и не бежит ко мне просто так, чтобы поплакать в жилетку. А ведь мог бы…

Он просто молодчина, мой младший брат.

Я очень хочу, чтобы он вырос настоящим мужчиной. Пусть он будет вором, психом, бабником; главное – оставаться настоящим мужчиной.

Впрочем, особенного оптимизма по поводу того, что с ним происходит, я не испытывала.

Допустим, ему полегчало. Но это еще ничего не значит. Проблема так и не решена. И, следовательно, в любой момент может снова наступить «плохой» период. Рецидив, который будет еще мучительнее того, что было раньше.

Неужели я ничего не могу сделать?

Теперь, когда я оставалась одна, я все время об этом думала.

Надо что-то делать!

Интересно, почему люди так озабочены жизнью других? Ведь ясно же, что сделать ничего нельзя!

Море – это море, накатило – откатило. Иногда море штормит. Оно просто есть, и этого достаточно, чтобы вызывать в людях множество самых разных чувств, и я хочу жить просто как «человек у моря». Хочу разочаровываться и сердиться, глядя на него, хочу жалеть. Но этого мало! Нужно что-то еще. Эта мысль не дает мне покоя.

Я уже потеряла сестру. Она убила себя у меня на глазах, и я ничего не сделала, чтобы остановить ее. Если человек решил умереть, то наше стремление спасти его от смерти равно нашим возможностям сделать это, только со знаком минус. Иначе говоря – мы не можем его спасти. Я отлично это знаю. Вот и бьюсь как рыба об лед.

Все началось с того, что мама решила немного отдохнуть на Бали со своим другом.

– Уезжаю на две недели. Остров Бали, слышали про такой? – объявила она в один из воскресных дней, когда мы – редкий случай – ужинали на кухне все вместе, впятером.

– Попрыгунья-стрекоза, – сказала я, хихикнув.

– А что там едят? Вы, случайно, в сезон дождей не попадете? – спросила Джюнко.

– Не волнуйся, что касается еды и погоды – мы не привередливые. Просто захотелось немного отдохнуть. Как говорится, и душой, и телом, – с вызовом сказала мама. Человек, с которым она собиралась ехать на отдых, был на несколько лет младше ее. Он работал в маленькой туристической фирме (мама тоже подрабатывала там пару дней в неделю) и обычно был очень загружен работой. В разгар сезона мама активно помогала ему и сильно уставала. В последнее время она выглядела особенно замотанной. Так что отдых ей не помешал бы. Да и ему, наверное, тоже.

– Здорово! Я бы с удовольствием туда съездила, – сказала Микико. И принялась рассказывать историю про какую-то свою подружку, которая недавно вернулась с Бали:

– Там у них очень пышные и красочные похороны. Натурально, идет праздничная процессия – все пестрое, цветочными гирляндами увешено. Моя подружка подумала, что это какой-то праздник, и пристроилась к ним…

Ёшио сидел молча. За все время он не проронил ни слова.

Когда первое возбуждение по поводу маминой поездки на Бали прошло, мы, наконец, заметили, что с братом что-то не то.

– Ёшио, скажи уже что-нибудь. Что ты все молчишь? – спросила Джюнко.

Брат не ответил. Все немного напряглись, повисла неуютная тишина. Но вот мама улыбнулась и сказала:

– Да не сердись ты! Я тебе привезу кое-что в подарок.

От улыбки мамино лицо словно засветилось изнутри. Когда мама так улыбается, с ней просто невозможно спорить. Я так люблю эту улыбку! Но брат, похоже, не разделял моих чувств. Он совершенно неожиданно заплакал навзрыд, как будто кто-то открыл крепко завинченный кран.

Мы все застыли в безмолвном изумлении.

Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так плакал. Это был плач взрослого, умудренного опытом человека, по-настоящему разочаровавшегося в нашем мире. Даже если тебе сорок лет, ты потерял работу и жена тебе изменяет – ты все равно не станешь так плакать… Ёшио рвал на себе волосы, стучал кулаками по столу, его отчаяние безудержно выплескивалось наружу вместе со слезами.

Я, не отрываясь, смотрела на рыдающего брата, пыталась понять, что происходит, и не могла.

– Не плачь, все будет хорошо. Я же всего на две недели уезжаю. Ты даже соскучиться не успеешь. А знаешь, кто со мной поедет? Ты его видел недавно. Помнишь? Он тебе понравился. Так что ничего страшного нет. Ты же не маленький, чтобы думать, что я тебя из-за кого-то бросаю, вот еще глупости какие, – сказала мама, положив руку брату на плечо. По голосу было слышно, что она не на шутку испугалась.

Брат скинул ее руку с плеча и заорал:

– Да я не из-за этого вовсе!!!

– А из-за чего? – мама непонимающе поглядела на него.

– Просто твой самолет разобьется!! – еще громче заорал брат. Тут голос его сорвался, и он, скрючившись, словно от сильного холода, зашелся в приступе беззвучного плача.

Постепенно Ёшио пришел в себя.

– Тебе нельзя лететь, – тихо сказал он, глядя на маму.

… А вдруг он прав?…

Судя по тому, что я знаю, его предсказание вполне может сбыться.

– Саку, ну скажи ей! Ей нельзя на этот самолет…

– Слушай, мам. Может, тебе и правда не лететь? – спросила я. – У парня неплохая интуиция. А вдруг он прав?… Ёшио, самолет упадет по дороге туда или обратно? Ты можешь сказать?

– По дороге туда. Определенно, – ответил брат. В его голосе слышалась уверенность в собственной правоте и даже некоторая торжественность. То, что он сказал, мне не понравилось.

– Вот видишь – ну ладно бы еще на обратном пути, вы хотя бы отдохнуть успели бы. А так… – Я вопросительно посмотрела на маму.

– А если сдвинуть все на день? – поинтересовалась Микико. – Тогда и лететь не опасно, и поездку отменять не надо. По-моему, это самое разумное. Правда, Ёшио?

– Я не знаю. Единственное, что я могу сказать, что тот самолет, на котором мама полетит в отпуск, упадет и разобьется.

– То есть, если поменять рейс, это не поможет… – с тревогой сказала Джюнко.

Сами того не заметив, мы уже приняли сторону брата. Джюнко выдала всем чашки. Теперь, сидя впятером на кухне, мы молча пили горячий чай. Раздумывали о том, что еще не случилось. Довольно утомительное занятие…

– А если сдвинуть все не на день, а на месяц? – задумчиво сказала Джюнко.

Ёшио кивнул. И от этого кивка нам всем полегчало. Царственный мальчик.

Но уже через секунду выяснилось, что полегчало не всем. Мама с грохотом ударила кулаком по столу.

– Что происходит?! О чем вообще речь, я не понимаю! Вы что, все с ума посходили?! Я могу поехать только сейчас, и точка! У него же работа, неужели непонятно? А если я не поеду, а самолет не упадет? Кто тогда будет виноват, а?

Это было так неожиданно и так убедительно, что мы как-то сразу пришли в себя.

– И билет, между прочим, уже куплен. Так что говорить не о чем!! Я еду. Слышите? И пусть самолет падает хоть сто раз.

– Что, честно? А если ты умрешь?

– Ну и умру, что ж теперь? От судьбы не убежишь, – сказала мама. – Так что, если я вдруг разобьюсь на этом чертовом самолете, вы вместо того, чтобы сопли распускать, лучше посмейтесь над дурочкой, которая умного совета не послушалась. Ладно? – С этими словами мама принялась за чай.

Брат снова заплакал. Плач очень быстро перешел в самую настоящую истерику. В конечном итоге Джюнко и Микико взяли Ёшио под руки и отвели его на второй этаж. Мама вздохнула.

– Ну, что скажешь? – спросила она, испытующе глядя на меня.

– Пятьдесят на пятьдесят.

– В каком смысле?

– В смысле, что либо он тебя ревнует, либо действительно у него есть какое-то предчувствие.

– Да. Он сейчас как раз в таком возрасте…

– Очень его жалко!

– А еще что скажешь?

– О чем?

– Обо мне, конечно. Где это видано, чтобы мать, вместо того чтобы заниматься воспитанием своего сына – между прочим, злостного прогульщика, – сбегает с любовником на Бали? – медленно сказала мама, не сводя с меня огромных глаз.

– А что такого? Я лично не вижу никаких проблем.

– Честно?

– Ну конечно. Ты только представь – тебе хочется поехать отдохнуть, но ты остаешься здесь ради Ёшио. Тебе скучно, ты начинаешь раздражаться, обвинять его в том, что он сорвал тебе отпуск… А если поступить так, как лучше для тебя, то конечном итоге это будет лучше и для него.

– Вот я и еду. Я действительно очень хочу отдохнуть, – сказала мама.

– А если самолет упадет?

– Ну и пусть падает. Я уже все для себя решила. Мне не о чем жалеть. Я прожила хорошую жизнь и очень ею довольна… Извини за напыщенность, – она улыбнулась. – Кроме того, у меня никакого дурного предчувствия нет. Вот такие вот дела.

Прошла неделя.

Накануне маминого отлета мы собрались на кухне вчетвером. Ужин прошел торжественно и мрачно, как Тайная вечеря. Брат к ужину не спустился, сидел у себя в комнате. Мама поднялась к нему, чтобы попрощаться и хоть немного его успокоить.

Ёшио сидел на кровати и всхлипывал. Он только что перестал плакать и выглядел ужасно с красными, опухшими от слез глазами. Но когда мама вошла и он посмотрел на нее – в его взгляде можно было прочесть гордость и уважение. Мой маленький брат страдал, но гордился мамой – она настояла на своем и не отменяла поездку.

«Браво, Ёшио!» – подумала я.

Для постороннего эта поездка могла показаться самым обычным делом. Тоже, мол, нашли вопрос жизни и смерти… Но для мамы, да и для всех нас, – это была проверка. Проверка жизненной философии. В этом я не сомневалась.

Поздно вечером, когда я уже лежала в постели, брат все еще продолжал плакать. Потом я услышала мамин голос, но разобрать, что именно она сказала, я не смогла. От маминых слов брат заплакал еще громче. Его плач, просачиваясь сквозь стену, плыл по моей темной комнате. Это было похоже на бесконечную буддистскую сутру.

Из окна на кровать падал квадрат лунного света. Я лежала, слушала звуки, доносившиеся из-за стены, и, как и полагается в таких случаях, размышляла. С открытыми глазами и открытым сердцем.

Мои мысли смешались с частицами тьмы и частицами луны. Я лежала и думала: «Я лучше всех в этом доме знаю, что брат, скорее всего, прав. Я знаю это лучше мамы и, наверное, даже лучше самого брата. И если бы я захотела, я бы смогла отговорить маму. Она бы меня послушала и никуда бы не поехала. Это бы ее спасло. Но если мама отменит поездку, а самолет не упадет – она больше никогда не поверит брату. Как тому мальчику, который кричал «Волк, волк!»… Для брата это будет шок, и неизвестно, когда он сможет оправиться от этого шока. А если уж совсем начистоту, то я не хочу отговаривать маму. Во-первых, у меня тоже нет плохого предчувствия по поводу самолета, а во-вторых, я люблю мамин характер. Она решает сама за себя, ей не нужны ничьи советы. В этом смысле мама всегда была для меня и поддержкой, и примером. И, кроме того, мне бы не хотелось, чтобы брат привык, что все всегда будет именно так, как хочется ему. Но… но если я не отговорю маму и она погибнет, я все равно не буду об этом жалеть. Может быть, это неправильно? Может, я все-таки должна ее отговорить?… Не знаю. Не знаю…»

Мысли медленно ворочались в моей голове. Очень вредно для здоровья рассуждать о том, что еще не произошло и, может быть, не произойдет. Я так ничего и не придумала. Меня сморил сон. Неглубокий, тревожный сон. Или, скорее, полудрема. Какая-то часть меня продолжала вглядываться во мрак в углах комнаты. Я глубоко вздохнула и поплотнее закрыла глаза. Но заснуть до конца мне так и не удалось. Сон опускался на меня тихо-тихо, танцуя в темноте, как первые снежинки первого снегопада.

… Вот я совсем маленькая сижу в саду под сакурой. Под сакурой, которую посадил мой отец. Я задираю голову, смотрю наверх, и на меня проливается дождь из розовых лепестков.В моем сне Маю почему-то уже умерла. Хотя я бы с радостью увиделась с ней еще раз… Если бы только была такая возможность.

Дверь в дом открыта, на пороге стоит мама и держит на руках маленького Ёшио.

Мама молодая. На ней белый свитер. Он сияет на солнце такой нестерпимой белизной, что больно глазам. Этот цвет напоминает мне одежды мертвецов, тихо лежащих в своих гробах.

Во сне ни с того ни с сего мне сделалось грустно. Мама молча стоит на пороге. Грудной Ёшио тихо сидит у нее на руках, не плачет.

Но вот мама спускается с крыльца и идет в мою сторону. Медленно-медленно. Она словно плывет в солнечных лучах. Может быть, она позовет меня обедать? А может быть, велит надеть панамку?Или попросит меня посидеть дома – ей ведь надо в магазин, за покупками…

Я, теряясь в догадках, улыбаюсь маме.

А она останавливается передо мной и говорит:

– Я уезжаю на Бали. Пока меня нет, присмотри за малышом. Ладно?

«На Бали?» – Я не понимаю. Мама тихо смеется и отдает мне Ёшио. Он теплый и очень тяжелый.

В этот момент я проснулась.Сердце бешено стучало, казалось, оно вот-вот выскочит из груди.

Время было предрассветное, и все вокруг приобрело синеватый оттенок.

Я лежала, и в голове моей крутилась одна-единственная мысль: «Мне не о чем жалеть. Мне не о чем жалеть». Убогое заклинание. Последнее средство – как плач отчаявшегося ребенка. Невозможно быть сильным, проснувшись посреди ночи. Посреди сна.

С утра все были еще серьезнее и торжественнее, чем вчера за ужином.

Пока мы сидели за столом и ели яичницу, мама – единственный человек, не поддавшийся общему настрою, – пыталась нас хоть немного расшевелить. Брат был у себя в комнате.

– Подбросить тебя до аэропорта? – спросила Джюнко.

Мама заулыбалась.

– Да нет, спасибо. У меня кавалер на машине.

В конце концов, почему мы так ее опекаем? Она же взрослая, самостоятельная женщина. Почему каждый раз она должна доказывать нам свою состоятельность?

И мне стало стыдно за вчерашнее. За свою ночную слабость.

Мама доедала бутерброд. Я посмотрела на нее, на эту уверенную в себе, веселую женщину, которая ну никак не была похожа на человека, приготовившегося умереть. Она ехала отдыхать, получать удовольствие от жизни. Глаза ее радостно блестели. А мы сидели вокруг с кислыми лицами, на которых было написано только одно: «ой, как все плохо получается».

Я прекрасно знаю, что думает мама. «Сначала отдохнем, а там посмотрим». Она всю жизнь руководствуется этим принципом. Всю жизнь. Достаточно одного взгляда на ее волосы, плечи и руки, подсвеченные сзади утренним солнцем, – и вся ее жизненная философия становится для меня очевидной.

– Ну что ж, я поехала, – сказала мама, надевая солнечные очки.

Когда она, с сумкой на плече, открывала дверь, чтобы выйти за порог, на втором этаже послышался какой-то шум, и через секунду на лестнице показался брат с красными, заплаканными глазами. Он хотел что-то сказать.

Я поймала его взгляд и мысленно попросила его, вложив в эту просьбу все свои душевные силы: «Ради бога, молчи! Все будет отлично, я тебе обещаю. Главное, не брякни сейчас чего-нибудь эдакого».

Брат меня услышал.

Слово не воробей, чем жалеть потом о сказанном – лучше промолчать. И он промолчал. Он услышал мою мысль. Честное слово. Это не было телепатией. Но он меня понял. Теплая, светящаяся волна докатилась до него. Какое странное выдалось утро.

– Ёшио! Я обязательно привезу тебе кое-что в подарок! Пусть это будут мои последние слова, – со смехом сказала мама и шагнула за дверь.

– Замечательное место!! Мне очень нравится!

Когда мама позвонила с Бали, я вздохнула с облегчением. Значит, самолет не упал, все в порядке.

Но после этого разговора я почувствовала себя полной идиоткой. И вовсе не потому, что я поверила брату. Дело не в этом. Я не ожидала от самой себя» что (в отличие от мамы) окажусь такой сентиментальной, – я просто плакать была готова от радости! Ура!

Я обернулась и посмотрела на брата. Он выглядел очень плохо.

Микико была в университете. Джюнко, измучившись ожиданием, пошла за покупками к ужину. Дома остались мы с братом. Телефон зазвонил, когда я сидела на диване и читала журналы.

– Мама долетела, – сказала я Ёшио. А что тут еще говорить?

Он молчал. У меня появилось странное чувство. Будто что-то не так, будто где-то произошел сбой. Но какой сбой и где именно, сказать невозможно. Тишина, заполнившая кухню, была невыносимой. Я включила телевизор. Шли новости. На экране – обломки разбившегося самолета. У меня чуть сердце не остановилось. Развалившийся на две части самолет лежал на земле и дымился. Ветер носил клочья белого дыма. Позади репортера сновали люди с носилками.

– Что это? – спросила я у брата.

– Самолет, вылетавший в Австралию, разбился на взлете. Это то, что от него осталось.

– Ты знал?

– Знал. Еще утром. После того как мама уехала в аэропорт, мне голос сказал что-то вроде «мы ошиблись на час».

– Что значит «ошиблись на час»?

– Это значит, что мамин самолет улетел, а самолет, который вылетал через час после него, разбился.

Репортер объявил, что при аварии пострадало очень много пассажиров. На экране появился список фамилий и имен погибших.

– Это была не моя ошибка, – сказал брат, чуть не плача. – Не моя. Это они перепутали самолеты. Они сказали, что мамин самолет разобьется.

– Я знаю, Ёшио. Слышишь? Я знаю, что ты не виноват. Ты вообще ни в чем не виноват. Ну, не надо плакать, – попыталась я его утешить и снова подумала: «Надо что-то делать!» И делать надо как можно скорее, а то будет поздно.

7. Жизнь

Из дневника:

«Сейчас я валяюсь на кровати и пишу дневник. В другом углу комнаты спит мой брат. Когда я прислушиваюсь, то слышу его сонное дыхание.
В комнате темно. Только горит ночник в изголовье кровати.
Из темноты доносится шум деревьев и шелест волн. Как будто мы с братом ночуем не в доме, а на улице.
Ночь полна звуков. Огромные, пугающие звуки. Стоны и шорохи.
Но в комнате царит тишина.
Лицо спящего брата – светлое пятно на подушке.
Красивое лицо. Красные губы, высокий нос.
Я лежу и думаю о жизни.
Совсем недавно я прочитала одну книжку про жизнь у моря, написанную будто специально для меня. Называется «Подарок моря» Энн Морроу Линдберг. Теперь вот подделываюсь под стиль этой книжки. Прямо как дурочка.
Последний раз я вела дневник во время летних каникул в четвертом классе. С тех пор такими глупостями не занималась. Но месяц назад вдруг снова стала записывать все подряд. Сама не знаю почему.
Будем считать это милой прихотью. Иногда я записываю события, которые произошли со мной за день. А иногда просто не могу заснуть, поэтому пишу, что в голову взбредет.
Наверное, на подсознательном уровне я чувствую потребность записывать то, что происходит с моим братом. Но мне неприятно об этом думать. Как будто я одна из тех мамочек, которые фиксируют каждый писк своего драгоценного чада в надежде на его будущую мировую известность.
Однако нужно помнить, что между тем, что мы думаем, и тем, что говорим, всегда остается зазор – некое расстояние, которое невозможно преодолеть. Аналогичный зазор существует между моим текстом и мной самой.
Если уж ведешь дневник, нужно быть предельно искренним – это скорее общее правило, чем мое мнение. Приукрашивать действительность в дневнике только потому, что на деле она тебе опостылела, – гадко.
Вот, например, какой-нибудь достойный человек, скажем, спасатель по профессии, одним прекрасным утром стоит на каком-нибудь перекрестке и ждет светофора. Прямо перед собой он вдруг замечает самую сексуальную в мире девушку. И у этого человека на эту девушку встает. Вечером он возвращается домой к ни с того ни с сего устраивает нагоняй своей маленькой дочке, а потом, разговаривая с женой, вдруг понимает, что, да, в мире существует самая настоящая любовь. И все это – один и тот же герой. Все эти смешанные чувства, все эти метания… Кому они, спрашивается, нужны? Мы, люди, любим (и наш спасатель, кстати сказать, тоже не исключение) последовательные истории со счастливым концом. Мы хотим определенности, хотим разобраться, хорошие мы или плохие. Вот на это и уходит все наше время.

Странно, однако…

Впрочем, неважно. Я взялась за дневник только потому, что здесь у меня образовалась куча свободного времени. Должна же я себя хоть чем-то занять. К тому же недавно я слышала одну интересную историю про дневники.

Одна моя подруга, когда ей исполнился двадцать один год, переезжала на новую квартиру. После смерти отца она жила вдвоем с мамой, но мама вышла замуж во второй раз, и они решили разъехаться. Короче, она собирала вещи, а мама ей помогала. Попутно они наводили порядок в кладовке и шкафах.

Занялись и отцовскими вещами, которые пылились в шкафу с тех самых пор, как отца положили в больницу. Среди вещей была тяжелая кожаная сумка. «Твой отец попросил выкинуть это, но у меня рука не поднялась. А открывать ее я постеснялась», – сказала ей мама. Вдвоем они открыли сумку и обнаружили внутри стопку тетрадей – это были дневники отца, которые он начал вести еще старшеклассником и вел до тех самых пор, как начал работать в компании. В последней тетрадке он описывал свою встречу с мамой моей подруги. Описывал свои чувства к ней, свою любовь.

Подруга сказала, что теперь перед сном она иногда читает папины дневники. «Знаешь, это почти как роман…» – сказала она.

Интересно, что всю жизнь отец был для нее только лишь отцом. Она толком не знала, что он за человек, чем он живет. Это оставалось за кадром. Но после смерти, сойдя со страниц своего дневника, отец предстал перед ней в новом образе, словно для того, чтобы помочь ей начать новую жизнь.

С нами случаются вещи, которые нельзя предугадать, но которые предопределены от начала и до конца.

… В последнее время я изо всех сил пытаюсь не думать об этом, но ничего у меня не получается.

Первый раз эта мысль пришла мне в голову в тот вечер, когда мы с братом видели летающую тарелку. Наверное, я чересчур возбудилась от увиденного.

Попытаюсь объяснить, что я имею в виду. После того как я упала с лестницы, что-то изменилось. Вначале я потеряла память, потом все друзья в один голос заявили, что «наша Саку стала какой-то другой». Мне даже смешно, но я и сама чувствую, что со мной что-то не так: нервные клетки, нейроны, клетки мозга, эндорфины – теперь все работает как-то иначе.

В один прекрасный день я могу окончательно потерять память, впасть в маразм и умереть.

Я не преувеличиваю.

Вот, например, у героя «Мертвой зоны» [«Мертвая зона» – роман Стивена Кинга] была мозговая травма – и чем все кончилось?

При этом мне, в общем-то, все равно – умру так умру.

Я прожила интересную жизнь. Ни о чем не жалею.

Но! Ведь после меня ничего не останется. Ничегошеньки: ни наследства, ни книг или там картин, ни даже ребенка. Я исчезну, и никто обо мне не вспомнит. Смерть вообще такая неожиданная штука. Если вдуматься, то даже те люди, которые вроде бы оставляют после себя что – то, все равно – они тоже умирают внезапно. Всегда вдруг. В этом «исчезновении ни с того ни с сего» столько одиночества. Одиночество. Раньше, когда с братом все было в порядке, мама была спокойна, но теперь брат переменился, стал нервным, и я чувствую, что мне нельзя умирать. И это налагает на меня слишком большую ответственность. Слишком тяжелый груз. Я завидую папе своей подружки – вот почему я и пишу теперь этот дневник.

Это трудно объяснить.

Иногда мне так хочется кому-нибудь рассказать о своих страхах. Вернее, этого хочется не мне, а моему маленькому и бедненькому «я», живущему где-то внутри большой меня. Маленькой, трусливой душонке, дрожащей при мысли о завтрашнем дне.

… Человек на берегу моря – всегда поэт.

Это оттого, что море – всегда на двадцать процентов больше, чем мы его себе представляем. Вот мы представили себе море, пришли на берег, осмотрелись – а оно на двадцать процентов больше, чем мы думали. В следующий раз мы приходим, зная о том, что море больше, чем нам казалось раньше. Глядь – а оно снова увеличилось на двадцать процентов по отношению к нашей фантазии. И даже если море заполнит все наше сердце, или, наоборот, будет казаться нам грязной лужей – дополнительные двадцать процентов никуда не денутся.

Может быть, это и есть бесконечность?

Тогда летающая тарелка, потеря памяти, мой брат, Рюичиро, а кроме того, Эйко и остров Бали, ну и этот дурацкий дневник, конечно, тоже – это все фрагменты бесконечности, которые на самом-то деле оказались на двадцать процентов больше, чем я себе представляла…

… Ну и бред же я тут пишу. Все. Пора спать.

Завтра идем на рыбалку!

Первый раз в жизни.

Ура!

У меня даже голова разболелась, когда я прочитала то, что написала вечером. Не дневник, а пьяные откровения – я здорово вчера напилась… Мы с братом сейчас в префектуре Кочи. Отдыхаем на островах.

Получилось это так: я рассказала хозяину историю с маминым отлетом на Бали, и вообще про то, что у брата проблемы, а он посоветовал мне съездить куда-нибудь вдвоем с братом. «С работы я тебя отпущу ненадолго, ты не волнуйся», – сказал старый хиппи, любитель путешествий и детей.

Ну вот я стала думать, куда поехать.

И придумала. Я вспомнила, что любовник Эйко когда-то давно купил квартиру в Кочи. Прямо на берегу океана. Он вообще-то оттуда родом и иногда ездит навестить родителей – вот и купил квартиру, чтобы было, где ночевать. Ездит он туда очень редко, так что квартира бОльшую часть времени стоит пустая, и ее вполне можно использовать как дачу или что-то вроде того.

Я позвонила Эйко. Она довольно быстро со своим любовником обо всем договорилась. Сказала, что он даже обрадовался – хоть немного квартира проветрится, а то месяцами стоит закрытая, и воздух в ней закисает. Так и получилось, что мы с братом отправились на океан. Я решила, что мы вполне можем провести там несколько дней, пока мама не вернется с Бали.

Перед отъездом я встретилась с Эйко – она привезла мне ключ от квартиры.

Вечерние сумерки медленно опускались на город, но я издалека заметила Эйко, выглядевшую в скромном черном костюме еще более элегантной, чем обычно. Вокруг было шумно и суетно. Даже со спины Эйко выделялась из толпы своим непринужденным видом. Вся ее фигура была полна какой-то внутренней силы.

Наверное, это сила жизни. И пока Эйко жива – эта сила пребудет с нею.

– Эйко, привет! – крикнула я, и она с улыбкой обернулась на мой голос.

От неожиданности я растерялась – к ее щеке пластырем был приклеен большой кусок сложенной в несколько раз марли. Повязка скрывала чуть ли не пол – лица. Когда Эйко моргала, ее длинные, черные ресницы касались белых неровных краев повязки, и это было невероятно эротично.

– Что это с тобой? – спросила я. – Пошли в кафе, и ты мне все расскажешь.

– Очень заманчивое предложение, но я не могу. У меня уже назначена следующая встреча. А что касается этого, – она с улыбкой показала на повязку, – так ты не волнуйся. Это жена моего любовника слегка меня отмутузила.

– Она вас застукала, что ли?… Ой. Это из-за меня?! В смысле, из-за того, что я попросила у тебя ключ от квартиры в Кочи?

– Нет-нет. Ты здесь совершенно ни при чем. Она уже давно мужа подозревала… Ну и неожиданно пришла в гости… Знаешь ту квартиру, которую мы вместе снимаем? В Нака-Мэгуро? Вот она туда и прискакала, когда я одна дома была. Честно говоря, я очень удивилась.

– Удивилась? Только и всего?!

– Извини, никакое другое слово мне в голову не приходит, – она усмехнулась.

Вот она, моя Эйко, – чтобы ни случилось, она никогда не проигрывает. Это ее стиль, ее подход к жизни. При этом не важно, что происходит на самом деле и что она переживает в глубине души, – внешне Эйко не изменяет себе ни при каких условиях: слегка насмешливое отношение к происходящему и независимое выражение на лице всегда остаются при ней. Присущая ей элегантность позволяет в любых условиях сохранять душевное спокойствие. Похоже, что и на этот раз самообладание ей не изменило.

«Ну, делать нечего. У меня гости – я подаю чай».

Вначале она просто сидела молча напротив меня, а потом как заплачет. Как закричит. Как набросится на меня с кулаками. Представляешь? Она проходит все семь стадий бешенства прямо на моих глазах. Женщины, скажу я тебе, это что-то невообразимое.

Я на все на это смотрю, а сама думаю: «Ну уж ради него я бы на такое никогда не пошла. Может, ради кого другого, но ради него – точно нет».

Потом думаю: «Может, она так разъярилась, потому что они женаты?

А вдруг лет через пять я, сама того не заметив, превращусь в такую же психопатку? А что, если мой любовник задумал собрать коллекцию обезумевших от ревности женщин? Две, три, четыре сумасшедшие – чем больше, тем лучше…»

Последние два вопроса прозвучали скорее как мысли вслух. Этакие вариации внутренних размышлений на тему о несправедливости и абсурдности человеческой жизни.

Похоже, она искренне задумалась об этом, без всякого позерства или корысти. И, глядя на нее, я почувствовала, что она – как море – тоже оказалась на двадцать процентов больше, чем я предполагала.

В то же время она явно не ждала от меня никакого ответа. Я просто кивнула. Что мне оставалось делать?

– Надо будет обязательно встретиться еще раз без спешки и обо всем поговорить. – С этими словами Эйко сунула мне ключ от квартиры и карту района. Потом, помахав рукой на прощанье, растворилась в ночи.

Просыпаясь здесь, я первым делом слышала шум волн. Это было очень непривычно.

И то, что брат всегда рядом, – тоже. В первый раз за всю жизнь мы с ним поехали куда-то только вдвоем.

Шум прибоя пробуждает в людях беспокойство. Если вы ежедневно сталкиваетесь с чем-то, что на двадцать процентов больше, чем вы ожидаете, – о каком спокойствии может идти речь?

Как ни странно, эта мысль меня почему-то успокоила. Я как будто оказалась на том волшебном уровне, где небо и море сливаются друг с другом. Стала ровной и гладкой. Все вокруг было тихо и прозрачно. И я наконец-то задумалась о своей собственной жизни, и переживания по поводу брата сами собой отступили на задний план. В конце концов, я же не Спенсер из «Ранней осени» [«Ранняя осень» – детективный роман Роберта Паркера], который за одно лето сотворил из закомплексованного мальчика настоящего мужчину. И, между прочим, чем меньше я волнуюсь за брата, тем лучше он себя чувствует.

Может быть, это происходит благодаря тому, что я женщина и Ёшио, несмотря на юный возраст, берет на себя некую ответственность. Ну, например, если мы возвращаемся домой уже в темноте, то он идет немного впереди и предупреждает о препятствиях на дороге. Из двух сумок он всегда берет более тяжелую и так далее в том же духе. Он заботится обо мне, и я постепенно начинаю видеть его суть. Она просвечивает сквозь его угрюмость, как лучи солнца сквозь дождевые облака: грубоватая доброта и неловкая нежность. Наверное, ему и самому приятно быть таким…

Квартира, в которой мы остановились, ничего особенного собой не представляет. Самая обычная квартира на пятом этаже самого обычного многоквартирного дома. Окна выходят на соседнюю улочку и на море. В нашем распоряжении просторная кухня и две комнаты. Конечно, это никакая не дача – просто необжитая квартира, в которую можно изредка приезжать на выходные.

Мы вставали поздно и шли на пляж, потом в бассейн, потом гулять. Короче, отдыхали и ничего не делали. Просто проживали день за днем, ни о чем не думая.

Этот день начался точно также, как и все предыдущие. Мы встали поздно, перекусили тем, что нашлось в холодильнике, и вышли из дома на прогулку.

Перекуса хватило очень ненадолго. Довольно скоро мы проголодались.

– Ну что же, пришло время подумать о раннем ужине, – я посмотрела на брата, – Хочешь, я что-нибудь приготовлю, или лучше где-нибудь в городе поедим?

– Давай лучше в городе, – ответил брат. Ну что ж, по крайней мере, он был со мной откровенен.

Мы отправились в город на поиски пищи.

В городе нас ждал закат. Никогда я раньше не видела таких закатов. Пугающе великолепное зрелище! Такое помнят всю жизнь. Это было ничем не хуже летающей тарелки! Невероятно, но закат жил сам по себе. Он был живым. Как время, которое тоже живет само по себе, независимо от нас.

… Мы, ничего не подозревая, шли по улице под сухими и прозрачными, как в далеких южных странах, лучами оранжевого заходящего солнца. На фоне красного неба медленно двигались навстречу нам темные силуэты домов. Но это была всего лишь прелюдия.

Закаты в Токио в лучшем случае вызывают в нас умиление: «Ах, посмотрите! Вон там, вдалеке, виднеется что-то такое и, кажется, даже красивое…» Не более того. Как закат на экране телевизора или в рекламной брошюре.

Но тот закат, который в течение нескольких минут мы с братом наблюдали в Кочи, – это было что-то невероятное, абсолютно на токийские закаты непохожее. Казалось, его можно потрогать рукой. Как будто прозрачная, мягко-красная, невообразимой мощности энергия разрушила невидимую воздушную стену и захлестнула город. Я физически, всем телом, ощущала это давление. Даже дышать стало трудно.

«Уходя из нашего мира, этот день, как и все другие дни, оставляет нам после себя что-то огромное и пугающе прекрасное, что-то, о чем мы будем вспоминать потом всю жизнь, – подумала я. – Главное – суметь это увидеть».

Великолепие заката пропитало весь город, и все мое существо жадно впитывало это великолепие. Я была как губка, жадно, капля за каплей, впитывающая влагу. Все оттенки красного поочередно полыхали над нашими головами, казалось, там, на небосклоне, безумствует северное сияние. И вот с западного края с головокружительной скоростью вдруг накатилась роскошная алая волна. Как струящееся прозрачное вино, как румянец на щеках возлюбленной – квинтэссенция жизненной красоты. Она затопила городские улицы, заиграла красными сполохами на лицах людей. Незабываемый закат.

Мы шли молча, не отрывая глаз от неба.

Но вот закат догорел. И к чувству восхищения и благодарности примешалось легкое чувство грусти.

Это не повторится. Это небо, эти облака, этот воздух и теплый ветер – точно такого же дня никогда больше не будет в моей жизни.

По вечерним улицам бредут не спеша по своим делам мои соотечественники. Освещенные окна, за которыми ужинают горожане, висят на темном экране ночи светлыми квадратами.

Кажется, протяни руку – и можно будет зачерпнуть все это, как пригоршню воды. И блестящие капли будут падать и падать, и пятнать бетон, выбивая из него прощальный запах уходящего дня, который неизбежно смешается с густым запахом сменяющей день ночи.

Нам трудно понять самые простые вещи, пока мы не увидим что-то невероятное, что-то такое, как этот закат, как этот магнетический вечер.

Мы прочитываем миллионы книг, посматриваем миллионы фильмов, миллион раз целуемся с любимым человеком, чтобы в какой-то момент вдруг понять, что у нас не будет другого «сегодня». Сегодня – оно только одно!

Это понимание может раздавить своей неожиданной мощью. Вот она – природа. В ней заключена страшная сила, навязывающая нам ненужные, непрошенные прозрения. В любой момент внутри каждого из нас готов зазвонить звоночек: «динь – динь, пришло время понять очевидное».

Случайное прозрение гораздо отчетливее намеренного понимания.

– Слушай, уж не знаю почему, но у меня сейчас так спокойно на душе, – сказала я.

Последняя капля заката сползла с небосклона и утонула в темноте городских улиц. Вокруг благоухала ночь.

– Ага. И у меня, – ответил брат.

– Слушай, давай отпразднуем. Пойдем съедим одэн [Одэн – бульон на основе морской капусты с добавлением соевого сосуса, заправленный очищенными яйцами, морскими продуктами, курятиной, грибами, корнем конняку, редькой дайкон и др].

– А можно я чуть-чуть пива выпью?

– Можно. Только не напивайся. А то как я тебя до дома дотащу?

– А можно я съем много-много одэна?

– Конечно можно. Что с тобой? Тебе плохо?

Брат помрачнел. Потом сказал:

– Знаешь, я вот смотрел на этот закат, и мне вдруг так страшно стало и очень стыдно… Ну что я школу прогуливаю…

– Вот и замечательно, – сказала я. – Знаешь, некоторые люди считают, что если ты познал границы самого себя, то это выводит тебя на новый уровень бытия, потому что ты становишься на шаг ближе к себе настоящему. Знаешь такую певицу – Юми Мацутоя? Она поет об этом в своих песнях. А потом еще был Джон Лилли. И, кажется, Айртон Сенна [Айртон Сена – известный бразильский гонщик. Чемпион мира по картингу и гонкам «Ф1». Разбился на трассе во время соревнований в 1994 году] тоже высказывался в этом роде.

– Юмин [Юмин – Прозвище певицы Юми Мацутоя] я знаю. А кто эти двое? – спросил брат.

– Вырастешь – узнаешь. У тебя еще вся жизнь впереди. – У меня не было никакого желания пускаться в объяснения, потому что писателя – психолога Джона Си Лилли и гонщика Сенну я приплела просто так, чтобы мои слова звучали поубедительнее.

Брат и не настаивал.

Похоже, он уже понял, что до всего самого важного нужно доходить своим умом, своими силами.

8. Пора домой

– Поехали завтра домой, – сказал брат за ужином. Кончался седьмой день нашего пребывания в Кочи.

Я, как героиня дурного телесериала, застыла с открытым ртом, не донеся до него кусочек осьминога, зажатый между палочек. Удивительно! Я ведь еще несколько часов назад подумала, что пора возвращаться, и все это время ломала голову, как именно сказать об этом брату.

С ним ведь никогда не знаешь, чего ожидать. Может, и согласится, типа, почему бы и нет, а может, и расплачется, как перед маминым отъездом на Бали. Закатит истерику: «Никуда я не поеду!», «Отстань» и так далее. И главное, вероятность и той, и другой реакции одинаковая. Шансы – пятьдесят на пятьдесят. Ну как тут угадаешь?

За те несколько дней, что мы прожили здесь, купаясь в море, любуясь закатами и рассветами, брат из бледного, запуганного, нелюдимого ребенка превратился в обычного веселого мальчишку. Стал другим человеком.

Прошла неделя, с тех пор как мы сюда приехали. Я старательно избегала разговоров о его школьных проблемах. Вернее, я просто не говорила об этом – ни во время наших прогулок по морскому берегу, ни после большого и неожиданного выигрыша в пачинко [Пачинко – широко распространенная в Японии азартная игра, а также общее название залов с игровыми автоматами для пачинко. Пачинко отдаленно напоминает пинбол. Цель игры состоит в том, чтобы с помощью специального устройства, влияющего на их скорость, направить металлические шарики в выигрышные лузы на игровом поле. Выигранные шарики можно обменять на вещевые или денежные призы], когда он смеялся так, что, казалось, вот-вот лопнет от смеха, ни вечерами, когда мы вдвоем сидели в большой комнате и смотрели телевизор, ни перед сном – уже после того, как свет выключен и квартира погружена во тьму и тишину.

Не говорила я и о причине нашей поездки…

Я не знаю, насколько он болен и какую еще тягость сможет вынести. Я не знаю, сколько понадобится времени, чтобы болезнь прошла.

Именно поэтому я с самого начала решила не говорить с ним о проблемах. Именно поэтому наш отдых получился настоящим отдыхом. Иногда мне даже хотелось, чтобы это длилось как можно дольше. Может быть, бесконечно. Но всему бывает конец. Трудно сказать, когда он наступит, но он неизбежно наступает, зачастую в самый неожиданный момент…

Днем мы отправились на рыбалку.

Самая обычная любительская рыбалка с удочками, взятыми напрокат. Это был второй заход. В первый раз мы наловили целую гору мелкой рыбешки, и так нам это понравилось, что было решено обязательно сходить на рыбалку еще раз.

В ожидании клева мы сидели на бетонном причале, но рыба не клевала. Дул сильный ветер, пахло солью, от бетона тянуло холодом. Все было против нас. Настроение испортилось. Закинув удочки в море, мы сидели с кислыми лицами.

Небо как вуалью было затянуто тонкими, почти прозрачными облаками, сквозь которые тут и там просвечивала синева. Волны глухо бились о сваи, разбрызгивая мелкую, сливочную пену.

Я словно со стороны взглянула на эту картину, и в голове вдруг всплыло слово «прилив».

Внезапно вся эта красота мне надоела. Волны набегали и откатывали, и в их шуме мне слышались слова.

«Пора возвращаться». «Все, что вы могли здесь увидеть, – вы уже увидели».

Я взглянула на брата, вдруг он тоже что-то почувствовал? Но он все так же сидел с кислой миной, вцепившись в удочку. Было совершенно непонятно, о чем он думает. Поэтому я промолчала.

Стоило мне подумать о возвращении, и я сразу вспомнила о тех, кто остался в Токио. Вспомнила маму, Микико, Джюнко, Эйко, хозяина бара, подружку – официантку. И хотя от Кочи до Токио не так уж и далеко, мне показалось, что нас разделяет непреодолимое расстояние. Потом я вспомнила Рюичиро. Я поняла, что очень соскучилась по нему.

Интересно, где он сейчас? Что делает?

Мягкие лучи послеполуденного солнца запутались в перекладинах трапа. Мне вдруг страшно захотелось увидеть Рюичиро.

Но даже если завтра я вернусь в Токио, это вовсе не значит, что я смогу с ним встретиться. Надо же – мне уже почти удалось свыкнуться с этой мыслью, но именно сейчас, когда мне так хотелось его увидеть, она показалась просто невыносимой!

Я так одинока…

С другого бока к причалу подплыл небольшой кораблик. Маленькое рыбацкое суденышко. Из него вышли два рыбака, старый и молодой. «Молодой, наверное, не сын, а зять, во всяком случае, они совсем не похожи», – подумала я. Они выгрузили из кораблика сети, ведра с рыбой и разное снаряжение. Проходя мимо нас, старый спросил:

– Ну что, как улов?

– Да что-то совсем не ловится, – жалобно улыбнулась я, и тогда старик рассмеялся, достал из ведра осьминога и протянул мне.

Мы с братом вскочили и как сумасшедшие принялись благодарить рыбаков. Не то чтобы мы очень любили осьминогов, но, по крайней мере, у нас появился повод наконец-то уйти отсюда. Ура! Рыбалка закончена! Можно уходить.

На ужин я приготовила сашими [Сашими – нарезанные ломтиками сырая рыба, кальмары или осьминог] из осьминожьих щупалец, а из головы сварила бульон для мисо-супа.

И вот во время этого самого ужина мой брат впервые за всю неделю нашего здесь пребывания вдруг заговорил о возвращении. Так что я вполне имела право удивиться.

– Чего это тебе домой приспичило? – спросила я, справившись с удивлением, и глотнула соленого супчика.

– Да я еще днем подумал, что надо возвращаться. Ну что нам здесь делать? Если мы сейчас не вернемся, то можем вообще уже не вернуться… – ответил брат.

«Молодчина, – подумала я. – Прислушивается к себе. И страхов своих от себя самого не скрывает. Хотя в таком возрасте мог бы быть и попроще».

– Ёшио, ты на самом деле хочешь уехать? Если нет, то мы можем остаться здесь еще чуть-чуть. Я не спешу. Или если тебе здесь надоело, давай поедем куда-нибудь еще.

– Куда-нибудь еще? – Брат задумался. – Нет, давай лучшее домой поедем. Только у меня к тебе будет одна просьба.

– Какая?

– Если я снова… э-э-э… стану странным, я бы хотел, чтобы ты опять со мной поехала, как в этот раз. Ты ведь сможешь маме все объяснить? Ну, про нашу поездку? – он очень серьезно на меня посмотрел.

– Даю слово! С удовольствием с тобой съезжу, куда захочешь и когда захочешь. И вообще, давай договоримся всегда ездить вместе до тех пор, пока ты не вырастешь и не сможешь ездить один! Мы здорово с тобой отдохнули. Я давно уже так не отдыхала, лет сто, наверное, – я улыбнулась.

Но оказалось, что сюрпризы на этом не кончились. По телевизору стали показывать ужасную передачу.

Вообще-то мы не собирались смотреть телевизор. Брат уже улегся спать. Я пожелала ему спокойной ночи и пошла на кухню. Мне очень хотелось выпить. В одном из кухонных шкафчиков я откопала доисторическую бутылку виски и, вернувшись с ней в комнату, включила телевизор просто как освещение…

Передача называлась «Страшные истории». Суть ее заключалась в том, что всякие известные личности рассказывали страшные истории, которые с ними приключились. Мистика – фантастика. Истории и впрямь были жутковатыми, а в сочетании с виски – просто ужасными. В какой-то момент мне стало так страшно, что я разбудила Ёшио. Он начал было ворчать, но очень скоро замолчал и уставился в телевизор. Так мы и сидели, как два идиота, в темной комнате, приговаривая: «Ну еще одну историю послушаем, и все!», «Ну еще одна, последняя, и спать!», не в силах оторваться от экрана. В какой-то момент брат спросил:

– Саку, а ты когда-нибудь видела привидения?

– Никогда.

– А почему известные люди так часто их видят?

– И, правда, почему?

– А мама, интересно, видела привидения?

– Да нет, наверное… Хотя ты помнишь тот день, когда Маю умерла?

– А что?

– Мы в тот день вернулись из больницы и обнаружили, что с полки, где стояли деревянные куклы, упала одна кукла… Именно та, которую Маю больше всего любила.

– Ой, мне страшно!

– И мне.

– Саку, ты думаешь, это Маю приходила, пока вас не было?

– Не знаю, но говорят, что привидения – это чаще всего родственники.

– Ага.

Мы могли бы включить свет, но почему-то не включали. Сидели в полумраке, перед светящимся квадратом экрана. От страшных историй всегда внутри все сжимается – даже пошевелиться трудно. Некоторые верят в то, что духи улавливают человеческий страх и летят на него, как мотыльки на свет. И, по-моему, эта байка про мотыльков гораздо страшнее, чем все те, которые мы сегодня слышали.

Где-то около часу ночи пришло время самого крутого гостя – Джюнджи Инагава, известного своей любовью ко всему потустороннему и запредельному. К этому моменту мы уже были напуганы до предела. Мы сидели, не дыша и не сводя глаз с помаргивающего экрана. И тут: динь-дон – кто-то позвонил в дверь. От неожиданности я вскрикнула, а брат подскочил чуть не до потолка.

Если человека хорошенько испугать – он может подпрыгнуть очень-очень высоко.

Мы крепко прижались друг к другу, и я жалобно спросила:

– Ёшио, что это? Кто это? Кто может сюда прийти в такое время?

– А почему ты меня спрашиваешь? – испуганным голосом сказал брат и добавил: – А вдруг это…

– А вдруг это – кто?! – Я готова была умереть от страха.

– Кто-кто? Сама знаешь кто.

– Ёшио, я тебя умоляю. Мне и так страшно, не надо меня еще больше пугать! – взмолилась я.

В этот момент в дверь снова позвонили. Три возможных варианта: либо кто-то перепутал номер квартиры, либо это пьяный бродяга, либо… привидение. Все три варианта мне не нравились. Но делать нечего – я поплелась к видеофону, висевшему в коридоре у входной двери. Надо же посмотреть, кто это к нам пожаловал.

(Теперь, когда я вспоминаю события той ночи, я уже не чувствую страха. Скорее удивление. Более того, мне даже отчасти приятно вспоминать об этом и совсем – совсем не грустно. Просто смысл происходящего дошел до меня гораздо позже. Уже после того, как все произошло. Сейчас я понимаю, что сквозь страх пробивалось какое-то сладкое предчувствие счастья. Оно росло во мне, переполняло мое сердце.)

Я с опаской уставилась на монитор видеофона. На экране отчетливо была видна какая-то женщина. Ну, в силу черно-белого изображения и малости экрана не совсем отчетливо, но вполне. Женщина была абсолютно незнакомой. Симпатичная, худенькая, одета во что-то темное. У нее был довольный и немного пьяный вид. Хотя я точно знала, что вижу ее в первый раз в жизни, меня не покидало ощущение, что мы где-то уже встречались. Я вглядывалась в экран, пока у меня перед глазами не поплыли розовые круги. Пришлось тряхнуть головой. Круги исчезли.

Женщина показывала куда-то пальцем и глупо улыбалась. Потом принялась беззвучно открывать рот, будто пытаясь что-то сказать.

– Еще раз. Мне ничего не слышно, – сказала я ей, будто она могла меня услышать. И она каким-то непонятным образом услышала и стала повторять сказанное, артикулируя на этот раз еще энергичнее, чтобы можно было прочесть по губам. Впрочем, договорить она не успела: что-то отвлекло ее, и, подавшись назад, она исчезла с экрана.

Ничего не понимая, я стояла в коридоре, тупо глядя на монитор.

Из комнаты вышел завернутый в простыню брат.

– Знаешь, – сказала я ему, – только что…

Но в этот момент снова раздался звонок, и в ту же секунду брат закричал:

– Это Рюичиро!

– Что?! – я взглянула на монитор. Действительно, теперь там маячил Рюичиро. Но как это может быть? Что он здесь делает? И почему он заявился не один, а с какой-то женщиной?!

Я была в шоке.

А впрочем, почему бы и нет? Мы же с ним так давно не виделись. Мало ли что могло произойти за это время. Может, он встретил кого-нибудь…

Недавно я заметила, что научилась в такие вот неприятные моменты молниеносно приспосабливаться к обстоятельствам: то, что секунду назад казалось невозможным, вдруг становилось чуть ли не само собой разумеющимся. Вот как сейчас… Мое сознание словно обновлялось, переписывалось заново, и все противоречия исчезали вместе со «старой версией». По-моему, эта гениальная способность появилась у меня после того, как я упала и ударилась головой.

А ведь ребенком я могла обидеться на маму и проплакать у себя в комнате целый день только потому, что мама обещала взять меня в магазин, но по рассеянности не выполнила своего обещания. Куда подевалась эта обидчивая девочка? Ведь она еще жила во мне в тот день, когда мы расставались с Рюичиро в отеле и сердце мое разрывалось от грусти, а голова раскалывалась от боли…

Бедная маленькая девочка… Она исчезла. Ее больше нет.Наверное, она переселилась в другой мир, в мир грустных и печальных. И теперь живет там – в самом подходящем для нее месте.

Я взяла трубку домофона:

– Рюичиро, это ты?

– Совершенно верно, – послышался из динамика хрипловатый голос. Я нажала на кнопку и открыла дверь подъезда. Наконец на лестнице послышались шаги, и из-за двери донеслось:

– Вечер добрый!

Я сняла цепочку и открыла дверь.

– О! Какие люди, – сказал Рюичиро и улыбнулся широченной улыбкой. Щеки его раскраснелись, как у младенца.

– Я смотрю, ты уже успел изрядно выпить, – сказала я первое, что пришло в голову.

– Ну да. Я начал пить еще в самолете, – сказал он и, увидев брата, радостно закричал: – О! Ёшио! Здорово. Как ты вырос!

– Ага, – брат рассмеялся.

– Да не кричи ты и заходи давай! – сказала я, пропуская Рюичиро в квартиру.

Это было так странно. Сегодня днем я захотела встретиться с Рюичиро – и вот он уже здесь. Стоит на пороге. Поверить в это было труднее, чем поверить в рассказы про привидения.

– Слушай, а где твоя подружка?

– Какая еще подружка? – Рюичиро непонимающе взглянул на меня. – Я один пришел.

– Только не ври! Я же ее видела. Худенькая такая, в темной одежде.

– Не знаю такой! Когда ты ее видела? До того, как я позвонил?

– За секунду до того, как ты позвонил!! Поэтому я и говорю – не надо врать!

– Мне страшно!!! – вдруг закричал брат.

– Да там никого, кроме меня, не было, я серьезно говорю, – сказал Рюичиро.

– Ну как это может быть? Я же видела – она стояла рядом с дверью и смеялась.

– Наверное, это привидение.

– Ладно! Хватит!

– Мне страшно!!

– Да вы что, с ума сошли, что ли?

– Стра-а-ашно…

Постепенно мы немного успокоились и, чтобы окончательно забыть о таинственной незнакомке, решили выпить крепкого кофе.

После того как мы натерпелись страху в собственной прихожей, нас уже совсем не трогали телевизионные ужасы, и телевизор тихо бормотал себе в углу – этакий ненавязчивый шумовой фон.

Я вспомнила одну вещь, которую когда-то прочла у Ёко Оно.

Мы часто относимся к телевизору как к другу. Но на самом-то деле он почти ничем не отличается от обычной стены. Если, скажем, в дом забрался грабитель и напал на подвернувшегося ему под руку хозяина квартиры – телевизор не придет несчастной жертве на помощь. Он все так же будет бормотать что-то свое и показывать то, что показывал до этого.

«Что-то в этом есть», – подумала я.

Еще совсем недавно мы с братом дрожали от ужаса, и все наше внимание было сосредоточено на телевизоре, который, безусловно, был главным действующим лицом в комнате, а теперь вдруг оказалось, что это просто бормочущий ящик. И ничего больше.

– А мы завтра уже уезжаем домой, – сказала я.

– Да ну? – спросил Рюичиро. – Я-то думал, вы еще немного здесь побудете. Я же из аэропорта звонил, разговаривал с твоей мамой. Она мне сказала, что вы с Ёшио «отправились в путешествие». Короче, я так понял, что это надолго, ну и решил, что, если я хочу тебя увидеть, придется ехать за тобой… А то, кто знает, вдруг мы вообще больше никогда в жизни не увидимся…

– Ну ты скажешь тоже…

– Не перебивай. В общем, я приехал сюда. И для начала пошел поздороваться со старым другом – он тут бар держит. Ну… и задержался у него немного. Ты уж прости, что так поздно до вас добрался. Да еще и напугал, похоже.

– Ты просто время выбрал не самое подходящее. А так мы очень рады! – сказала я. Брат кивнул.

«Но кто же была та женщина? – снова подумала я. – Вряд ли мы с ней встречались. Или все-таки встречались? Интересно где? Такое знакомое лицо…»

Я никогда не видела привидений, но, может быть, эта женщина и была не привидением, а чем-то вроде оптической иллюзии? Неким порождением моего сознания, пытающегося заполнить лакуну между памятью и реальностью… Но кто же она?

От этих мыслей у меня разболелась голова. Ладно, потом подумаю. Может быть, и вспомню.Самое главное, что ее здесь нет. Рюичиро действительно приехал один. Я так соскучилась по нему. Как здорово, что он приехал!

У меня было почти новогоднее настроение.

– Ну раз вы завтра уезжаете, я поеду с вами, – сказал Рюичиро. – С другом своим я уже повидался, а без вас мне делать здесь нечего. Давайте только с утра на море сходим и полетим в Токио вечерним рейсом.

– Ну давай. Мы особо не спешим, – сказала я.

Вот ведь какой – небось, в своих путешествиях обо мне и не вспоминает, а теперь вдруг пристраивается к нам, чтобы до Токио вместе долететь. И вообще, откуда у него столько друзей, у этого Рюичиро? Даже в Кочи нашелся старый приятель, с которым можно встретиться и выпить… Мне было больно думать, что я всего лишь «одна из…»: еще одна карта в пасьянсной колоде, еще один пейзаж в бесконечной череде пейзажей, ненавязчивое воспоминание о лете в середине зимы… что-то такое, что становится важным лишь тогда, когда его нет рядом…Мне было до слез жалко себя.

– Рюичиро, а куда ты в этот раз ездил? – спросил Ёшио.

– Сначала несколько месяцев я был на Гавайях. Потом на Сайпане – у меня там приятель живет. У него школа подводного плавания. Я ему немного помогал. Ну, заодно и удостоверение ныряльщика получил.

– Хорошо живется на курортах! – сказала я.

– Ага. Только еда ужасная, но ко всему можно привыкнуть… Знаешь, сегодня в баре, когда я ел жареную скумбрию, я чуть с ума не сошел – такой божественный вкус!

– Я так тебе завидую. Ты столько всего повидал! – сказал брат.

– И ты увидишь. Обязательно!

– Не знаю… Я такой странный стал в последнее время… Сам не знаю, чего хочу. А вот о том, что ты приедешь сегодня, я знал. Когда после рыбалки домой вернулись, мне твое лицо несколько раз виделось. Правда, мне трудно было понять – это оттого, что я по тебе соскучился, или оттого, что скоро тебя увижу…

– Тебе лицо виделось? Может, это был осьминог, которого мы на ужин ели? – попыталась пошутить я, но брат не засмеялся.

Может, он и врет. А может, и не врет. Я помню, что, когда раздался первый звонок в дверь, он сказал: «А вдруг это…» – и замолчал. То есть он почувствовал что-то, но действительно растерялся и не знал, говорить мне или не говорить, и вообще не знал, что делать… Очень похоже на правду.

Мне было интересно, что думает по этому поводу Рюичиро. Я украдкой взглянула на него. В этот момент на его лице была целая гамма чувств: пристальное любопытство, искреннее доверие, секундное сомнение. Но вот все эти эмоции сменились характерным для Рюичиро радостным выражением: «Я все прекрасно понимаю». Понять – было для него главным, было сутью его характера.

Мне нравилось следить за ним, нравилось, что он остается верен себе. Его постоянство гарантировало мне безопасность. Если бы он всегда был рядом со мной, чтобы я могла взглянуть на него в минуту беспокойства и удостовериться, что все в порядке… Это было бы здорово. Он – единственный, с кем я могу чувствовать себя абсолютно спокойной. И если мой брат вырастет таким же, как Рюичиро, то мне не о чем будет волноваться.

– А зачем тебе это понимать? – сказал Рюичиро. – Знаешь, Ёшио, люди вроде нас с тобой, у которых слишком много всего в голове, не должны забывать, что кроме мозгов у них есть еще и тело, к которому тоже нужно прислушиваться. А если прислушиваться только к тому, что творится в голове, – можно плохо кончить. Понимаешь?

– Кажется, да, – кивнул брат.

– Моя работа состоит в том, чтобы думать. Но все время думать – это очень сложно. Более того – это очень вредно! Нужно отвлекаться – бегать или плавать, слушать чью-нибудь бессмысленную болтовню. Нельзя все время быть сосредоточенным на «самом главном». Мозгам необходима передышка, чтобы они не перегрелись и не сгорели. Иначе все, конец! Тебя, похоже, ждет нелегкая судьба, но не спеши расстраиваться. Главное – понять суть, и тогда все будет в порядке. И еще – не надо обращать внимания на то, что говорят другие. Может, они и правы, но верить им нельзя. Прежде всего, прислушайся к себе. Ты один знаешь, что тебе нужно. А все остальные – просто умелые говоруны. Они не хотят тебе зла, но они легко могут ошибиться. Твоя задача, прежде всего, научиться понимать себя. Тогда ты научишься распознавать тех, к чьим советам стоит прислушаться. Возможно, для тебя – это вопрос жизни и смерти. Так что давай, действуй. Не растрачивай свои способности на развлечения, как это делают другие. Да что я распинаюсь, ты и так все это лучше меня знаешь!

– Ничего я не знаю, – сказал брат. – Я не верю в себя. Не могу поверить.

– Сможешь, – засмеялся Рюичиро. – Я же смог.

Брат с сомнением на него посмотрел.

Наверное, подумал: «Да кто он такой? Разве он страдает так же, как я?» Ну или что-нибудь в этом роде. Но это-то как раз и хорошо. Пусть сомневается, пусть сравнивает себя с другими, пусть смеется над собой. Только так он сможет понять, кто он на самом деле. Отчетливо увидеть себя самого со стороны, словно в лучах яркого полуденного солнца.

Рюичиро с улыбкой смотрел на него, словно говоря: «Я все понимаю. Но ты не спеши. Подумай над тем, что я тебе сказал». Он действительно понимал, что Ёшио особенный. Не такой, как все. И что касается предсказаний и летающих тарелок – тут уж Рюичиро проигрывал ему по всем параметрам. И сам Ёшио тоже прекрасно это понимал, просто не знал, как поверить в себя. Не знал, что делать со своими способностями, которые были одновременно его силой и его слабостью.

Что же касается меня, то я просто стояла рядом, слушала их разговор и думала о том, что если бы жизнь была чем-то вроде игры в тетрис, то Ёшио уж точно бы не проиграл, и что если он сумеет научиться тем вещам, о которых говорит Рюичиро, то это значительно облегчит ему жизнь…

И еще я подумала, что мальчику обязательно нужен отец. И своего мнения я не изменю.

9. Множество секретов

Я уже не помню, когда в последний раз ходила за покупками вместе с мамой.

Мама всегда точно знает, что именно она намерена купить. В этом она похожа на мужчину – никогда не зависает, не тратит времени на раздумья. Стоит ей увидеть то, зачем она пришла, – и через секунду эта вещь уже у нее в руках. А то, что не оказалось у нее в руках за секунду, – считай, не окажется у нее никогда.

Решение о покупке той или иной вещи мама принимает задолго до похода в магазин. Иногда мне кажется, что у нее шоры на глазах – она как будто ничегошеньки не видит, за исключением того, что уже заранее увидела мысленным взором. И все равно мне нравится наблюдать за мамой. Я смотрю на нее, и каждый раз заново понимаю, что, если нам вдруг будет чего-нибудь не хватать, мама обязательно найдет недостающее, и всем сразу станет хорошо… Это чувство… Даже не знаю, как лучше объяснить… Бывает, что голос дрожит, и дрожь эту никак не унять. Или, например, бессмысленная ругань во время ссоры: ты крикнул и пожалел, а слов уже не вернешь. Бывает, сердце разрывается от ревности и на любовь хочется ответить жестокостью, а потом словно ангел – хранитель внезапно спускается откуда-то с неба и спасает тебя в тот самый момент, когда казалось, что все уже кончено. Ведь бывает же такое.

Но с мамой все по-другому. У нее или, вернее, в ней уже все есть. С избытком. Я не понимаю, как ей это удается (хотя в редкие моменты мне вдруг начинает казаться, что я что-то поняла). Маму невозможно сбить с толку такими глупостями, как шопинг или, скажем, бурные изъявления чувств.

Так чем же она отличается от всех остальных?

Думаю, что это можно назвать «умением радостно шагать по жизни». Даже когда все вокруг идет наперекосяк, мама не унывает и не отчаивается – она смотрит на мир широко открытыми глазами. И постепенно это ее настроение, ее уверенность в том, что «на самом-то деле все замечательно», проникает в каждый уголок нашего дома, и все как-то само по себе начинает налаживаться. Думаю, иногда ей приходится себя заставлять, но она никогда не сдается и раз за разом вытаскивает нас из трудных ситуаций. Мама – волевая женщина. Это ее призвание. Ее талант.

Как бы я ни старалась, у меня не получается быть похожей на нее.

Когда я захожу в торговый центр, я либо тут же начинаю вертеть головой по сторонам и хотеть все, что попадает в поле моего зрения, либо – если настроение не подходит для покупок – просто медленно перехожу с этажа на этаж и разглядываю красивые витрины. Третьего не дано.

В тот день мама попросила меня сходить вместе с ней. Я вообще-то не собиралась ничего покупать, и витрины разглядывать мне тоже как-то не особо хотелось, но мама пообещала, что купит мне новый пиджак, если я помогу ей тащить сумки с покупками. От такого предложения трудно было отказаться. Я с радостью согласилась.

Люблю, когда мама покупает мне вещи: во-первых, она никогда не навязывает мне то, что нравится ей. И, во-вторых, она не экономит на красивых вещах. Во всем, что касается покупок, маму можно назвать самой подходящей мамой в мире.

Перед тем как отправиться домой, мы зашли в кафе. Пригубив свой кофе, мама спросила:

– Ну и как вы съездили в Кочи?

– Ничего особенного. Просто отдохнули. Головы немного проветрили.

– Ёшио теперь снова ходит в школу, значит, все-таки что-то изменилось. Только вот никак не могу понять что, – мама улыбнулась одними глазами. Своими огромными, бездонными глазами, которые смотрят прямо на собеседника и взгляда которых не избежать. Под этим взглядом невозможно соврать, затаиться, закрыть свое сердце.

Как бы тяжело маме ни было, как бы она ни грустила – ее глаза всегда оставались такими – требовательными и ясными.

Не помню… А какие глаза были у Маю? Другие или такие же?

Наверное, все-таки такие же. Бедная моя потерявшаяся память, – когда я пытаюсь вспомнить мою младшую сестру, она раз за разом показывает мне смеющуюся девочку с ясными, как у моей мамы, глазами…

Должно быть, и мои глаза могут показаться кому-то такими же ясными. Может быть, в ком-нибудь мой взгляд тоже вызывает откровенность и дарит освобождение. А в ком-нибудь он пробуждает странную ностальгию. Любовь и смущение. Одним словом, все то, что я чувствую сейчас, когда мама неотрывно смотрит на меня.

– Знаешь, мне кажется, что ему очень нужен отец, – сказала я.

– Почему ты так решила? – вскидывает бровь мама.

Вторая половина дня, мы сидим в маленьком кафе на четвертом этаже торгового центра. Снизу до нас доносится уличный шум. Мама пьет двойной эспрессо, я – сладкий индийский чай.

В воздухе витает летнее настроение, на душе у меня радостно. Вокруг – люди в рубашках с короткими рукавами, люди в футболках. Ветер играет сочной зеленью деревьев: солнечный свет отражается в глянцевых листьях, небо пахнет так восхитительно! Я не могу надышаться.

– Ёшио просто влюбился в Рюичиро. Он и в школу начал ходить только потому, что Рюичиро ему посоветовал. А от нас какая ему поддержка? Четыре тетки на одного мальчишку – мы же носимся с ним, как с маленьким.

– Мне кажется, ты ошибаешься. Ёшио прислушивается к Рюичиро потому, что Рюичиро – человек со стороны. А мужчина он или женщина – это уже дело десятое. Люди со стороны могут позволить себе улыбаться, быть добрыми и понимающими, в конце концов, не их это дело – ругать и воспитывать чужих детей. Именно поэтому дети их и слушают. Понимаешь? Рюичиро не несет никакой ответственности за Ёшио. Сейчас у них идеальная дистанция, но если Рюичиро вдруг отдалится, тогда Ёшио сделает из него супергероя, а если наоборот – они слишком сблизятся, тогда Ёшио, вполне возможно, разочаруется в своем новом друге и уже не будет обращать на его слова никакого внимания. А теперь представь себе, что я привожу в дом мужчину – мальчик в любом случае будет недоволен. Он теперь каждого будет сравнивать с Рюичиро, и ему все будут казаться дураками… По крайней мере, он именно так себя и ведет в последнее время.

– Ну может быть, ты и права, – сказала я.

– Может быть, и права. – Мама прикурила сигарету, затянулась и, выпустив дым в мою сторону, засмеялась.

– Мне кажется, что проблема в чем-то другом… Но я действительно считаю, что мы очень удачно отдохнули. В Кочи такие красивые пейзажи!

– Кажется, за время этой поездки вы здорово подружились. Ну что ж, это замечательно. Это очень хорошо!

– Это ты про меня и про Ёшио?

– Ну да. А ты думала про кого? – мама снова засмеялась.

– Ты хочешь сказать, что я как раз достигла подходящего уровня развития, чтобы дружить с малолетками?

– Вовсе нет, – мама покачала головой. – Просто вы оба не такие, как все. Есть в вас что-то необычное. Что-то, что сидит глубоко внутри. И в Маю тоже это было, но обычного в ней все-таки было больше, и если бы она полюбила кого-то другого, то, наверное, была бы сейчас жива. Жить с Рюичиро значило для нее выпустить на свободу то, что она прятала в себе. И она перенапряглась, не смогла справиться с этим. Ты только не подумай, что я обвиняю Рюичиро или ненавижу его или что-то такое. Просто рассказываю тебе, что я думаю. Мне кажется, что он больше подходит тебе. Потому что тебе по большому счету наплевать: обычная, необычная. Ты просто живешь, и все.

– Кажется, я понимаю, о чем ты, – сказала я.

– А Ёшио прежде всего нужна сила. Сила и любовь.

– Любовь?

На днях Джюнко тоже что-то говорила про любовь.

– Ты слишком рассудительная. Ты всегда все анализируешь, пытаешься жить головой, а не сердцем. Поэтому часто топчешься на месте, теряешь время, упускаешь возможности. Почему бы тебе не расслабиться хоть не надолго? Дай себе отдохнуть, расцвести. Поделись с миром своим светом. Когда я говорю, что Ёшио нужна любовь, я имею в виду не идеальную любовь и не слащавое сюсюканье. Я говорю об искреннем чувстве, которое невозможно сымитировать. Оно либо есть, либо его нет.

– Значит, быть независимой – это, по-твоему, плохо? Смотри не попадись в руки феминисткам – они таких вещей не прощают.

Мама никогда не умела объяснять. Она с трудом находила нужные слова. Я слушала ее и в очередной раз удивлялась ее непоследовательности. Мамины мысли были такими же путанными, как ее речь.

– Да нет же! – мама рассердилась. – Ты меня совсем не слушаешь!! Я говорю о том, что люди могут сделать для себя и для других. Именно это я называю любовью. Понимаешь? Предел веры. Но добиться чего-то гораздо труднее, чем просто сидеть и чесать языки. Ты даже не представляешь, сколько усилий нужно для этого потратить!

– Подожди. То есть ты хочешь сказать, что любовь – это только символ какого-то определенного состояния? – спросила я.

– Умница моя. Такие слова знаешь красивые, – мама засмеялась. И в первый раз за все время разговора я почувствовала, что мы с ней начали понимать друг друга. Или, вернее, я начала понимать, что она имеет в виду. Мама продолжала:

– Когда я смотрю на своих детей, то есть на вас, мне кажется, что вы не понимаете главного, не умеете сконцентрироваться. Поэтому вы оба оказываетесь в тупике. Останавливаетесь. А жизнь не терпит остановок. Жить надо безостановочно.

– Может, тебе стоит поговорить об этом с Ёшио?

– Боюсь, что он отмахнется от моих дурацких советов. Тоже мне тайна мирозданья…

– Да ты что, мам?! Ему же очень важно знать, что ты о нем заботишься. Знать, что у него есть мама, которой не наплевать на то, что с ним происходит.

– Да-да. У вас с Ёшио есть мама, хотя кажется, вы иногда не очень-то в это верите, – сказала она и гордо засмеялась, словно говоря: «А вы-то, наверное, думали, что я забочусь только о себе».

Мама не стала откладывать дело в долгий ящик. Мы как раз сели ужинать, когда хлопнула входная дверь и Ёшио с порога закричал:

– Я дома!

За столом нас было трое: мама, я и Джюнко. Брат вошел в кухню, волоча за собой ранец. В своих шортиках и с этим ранцем он выглядел самым обычным мальчишкой. Веселым и немного голодным. У него был такой счастливый вид, что это поразило меня до глубины души. Как будто и мне перепал кусочек его детского счастья.

Ёшио бросил ранец в угол, взял тарелку с жареными креветками и пошел к телевизору. Даже и не скажешь, что совсем недавно с ним происходили невероятные вещи. Кажется, он научился чему-то за это время. Научился отфильтровывать ненужное. Только он устроился на тахте поудобнее, как мама начала задавать ему вопросы:

– Как тебе креветки, Ёшио? Вкусные? Ты чувствуешь их вкус?

Брат поглотил пару креветок одну за другой и сказал:

– Отличные креветки! Это тетя Джюнко приготовила?

– А вот и нет, – сказала я. – Мы с мамой купили их сегодня в кулинарии.

– Я не очень-то люблю жарить креветки, – сказала Джюнко. – Когда нужно бросать эти нежные создания в кипящее масло, мне каждый раз становится не по себе. И чистить их, откровенно говоря, мне тоже не нравится. Они такие беззащитные…

Для меня так и останется загадкой, почему Джюнко начала оправдываться по поводу креветок, но именно в этот момент я вдруг почувствовала, что мы сидим здесь, на кухне, не просто так. Что мы действительно одна семья. Это чувство было похоже на нежный запах оливок. Помню, как-то раз осенний ветер принес откуда-то издалека в наш двор этот легкий, почти неуловимый аромат. Как давно это было…

– Ну хорошо. Тогда следующий вопрос: тебе нравится вставать утром? Ты рад новому дню? Что ты чувствуешь вечером, перед тем как заснуть?

Брат немного помолчал, потом произнес:

– Ой… Я не знаю. Я всегда очень устаю за день.

Он так серьезно отвечал на мамины вопросы, будто проходил психологический тест.

– Ну хорошо. А вот представь: ты идешь по соседней улице и встречаешь друга. Ты рад? Или эта встреча не совсем кстати? Оглянись вокруг себя – тебе нравится пейзаж? Ты любишь природу? Она тебя удивляет? А музыка? Тебе нравится музыка? И еще, скажи, ты хотел бы поехать куда-нибудь за границу? Тебе приятно строить планы? Или все это лишнее в твоей жизни?

Мама неожиданно замолчала. В ушах остался отзвук мягкого мелодичного голоса, как на кассете для медитации. Голос профессиональной актрисы, отлично выучившей свою роль. Вот так мама! Кто бы мог подумать, что она способна на такое представление. Мне даже стало немного не по себе. Мамин голос был чистым и глубоким. Кажется, если бы я закрыла глаза, то сразу бы оказалась на той самой улице, о которой она говорила, а навстречу мне шел бы кто-нибудь из друзей…

Наступила тишина. Каждый из нас искал в своем сердце ответы на только что прозвучавшие вопросы. Но тут мама снова заговорила:

– А что ты думаешь о завтрашнем дне? Ты ждешь его или тебе все равно? Каким ты видишь будущее? Радостным? Ужасным? Что ты чувствуешь прямо сейчас? С тобой все в порядке? Тебе нравится твое отражение в зеркале?

Брат посмотрел на маму и сказал:

– Мам, я в полном порядке!

Что касается меня, то я бы не смогла ответить так же уверенно. «Даже не знаю», – подумала я.

– Я даже не знаю, – эхом отозвалась Джюнко, словно прочитав мои мысли. – Юкико, откуда эти вопросы? Ты что, учебник по психоанализу прочитала?

– Эти вопросы, – с улыбкой сказала мама, не сводя глаз с брата, – маленький семейный секрет. Формула счастья. Этому меня научил мой дедушка, когда мне было столько лет, сколько сейчас Ёшио. Дедушка называл это проверкой жизни.

– Проверкой жизни? Твой дедушка прямо так и говорил?

– Ну не совсем так, но как-то похоже. Ты его помнишь, Саку? Помнишь прадедушку? В деревне он держал небольшой магазинчик японских сладостей. Работал каждый день. Его сладости славились на всю округу – около магазина всегда была очередь. Люди даже из других префектур приезжали. А один раз приехала целая делегация из северных провинций, просто чтобы купить конфет, представляешь? Дедушка работал, пока ему не исполнилось девяносто лет. Он никогда не жаловался на здоровье, любил жену, детей, внуков, всегда был веселым и приветливым. Соседи очень его любили. Умер дедушка в девяносто пять лет. Он был замечательным человеком! Так вот, как-то раз она собрал нас всех, своих детей и внуков, и задал нам эти вопросы. Я отлично помню его первый вопрос: «Вы чувствуете вкус еды?» И еще он нас предупредил.

– О чем?! – Брат слушал мамину историю с раскрытым ртом.

– Он велел нам заглянуть глубоко-глубоко в его глаза и запомнить то, что мы там увидим. А потом он велел нам посмотреть по сторонам и запомнить комнату, в которой мы сидим. Запомнить чувства, которые вызывает в нас эта комната. Он предупредил, что если мы когда-нибудь захотим рассказать кому-нибудь о «формуле счастья», то мы должны позаботиться о том, чтобы в наших глазах люди увидели то, что мы увидели в его глазах; чтобы в комнате была такая же атмосфера, как в той комнате, где мы впервые услышали от него все эти вопросы; чтобы голос был глубоким и чистым, иначе вообще не стоит открывать рта, потому что, когда ты задаешь эти вопросы, открывается не только рот, но и сердце. «Вы открываете свою душу, – сказал дедушка. – Поэтому сначала нужно создать необходимые условия и только потом рассказывать людям о «формуле счастья». Я помню, что долго-долго разглядывала комнату. Я хотела запомнить все, что вижу. Сделать так, как сказал дедушка. В тот момент вся наша семья собралась вокруг него. Мои мама и папа, братья и сестры – все мы были там. Комната была наполнена какой-то особенной энергией, теплой и светлой.

С тех пор каждый вечер после ужина мы оставались в столовой, и дедушка своим необычайной глубины голосом рассказывал нам разные истории. Глаза его всегда сверкали. Я знала, что, пока он с нами, что бы ни произошло – все будет в порядке. И еще я знала, что я навсегда запомню каждую подробность того первого вечера, все до самых мелочей. Запомнить слова – это не главное. Главное – не забыть все, что вокруг слов. И я старалась не забывать, старалась хранить воспоминание не в голове, а в сердце. Похоже, мне это удалось.

Сегодня я вспомнила дедушку. Вспомнила тот вечер. И мне захотелось рассказать вам о дедушкиной «проверке». Пройти ее еще раз вместе с вами. Не знаю, все ли правильно у меня получилось, но, кажется, суть вы уловили. – Мама замолчала.

– А самим себе можно задавать эти вопросы? – спросила я.

– Конечно можно. Хоть каждый день. Только отвечать нужно предельно честно. Глупо обманывать себя. Есть только два возможных ответа: «да» или «нет». Например, ты можешь задавать себе эти вопросы в конце дня, перед сном. И если день был плохим – не надо расстраиваться. У всех бывают плохие дни. Я вовсе не пытаюсь читать вам наставления, но если каждый день вы будете спрашивать себя и отвечать по совести, то у вас появятся силы и смелость жить дальше. Ведь нам всем нужно что-то такое, ради чего стоит жить. Только не врите себе. Сомневаться нельзя. Научитесь быть довольными своими ответами, даже если они вас пугают. Только так вы сумеете понять свое истинное место в жизни, и это придаст вам сил и уверенности. Посмотрите на меня и на моих братьев и сестер. У всех у нас свои проблемы – кто-то развелся, кто-то разорился, но благодаря нашему дедушке мы не разучились радоваться жизни и не клянем свою судьбу понапрасну.

– Замечательная история! – Джюнко улыбалась чуть ли не со слезами на глазах.

Я задумалась над мамиными словами. Наверное, эти вопросы мой прадед когда-то услышал от своего отца. А потом он задал их своим детям и внукам… Сегодня мама рассказала о «формуле счастья» мне, а когда-нибудь наступит день, и я передам этот рассказ своему ребенку. Бесконечная история, переходящая из поколения в поколение. Как древние легенды индейцев. Разве можно было предположить, что в нашей семье существует что-то подобное? И если бы только мы были немного внимательнее, мы бы давным-давно узнали этот секрет. Ведь прежде, чем рассказать о нем словами, мама каждый день рассказывала нам о нем своей жизнью, своими поступками.

– Жаль, что Маю не узнала про дедушкину «формулу», – сказала я. Мне было искренне жаль сестру – ведь она толком и не успела пожить с мамой.

– Мне тоже очень жалко, – грустно сказала мама. – Но я действительно – впервые за много лет – вспомнила об этом только сегодня, когда мы с тобой были в кафе.

– И Микико тоже пропустила твою историю.

– Дурочка, – засмеялся брат. – Наверное, пьет сейчас где-нибудь со своими подружками.

– Да. Микико не повезло. Наверное, в следующий раз кому-нибудь захочется рассказать об этом лет через сто, не раньше, – мама улыбнулась.

– Досадно, – сказала я, и мы все рассмеялись, как не смеялись уже давно. Как все-таки замечательно, что у меня есть такая семья!

В голубом-голубом небе витал сладкий запах лета. Все заливал ослепительный солнечный свет. И так – который день. Значит, лето наконец-то наступило. Лето! Любимое время года.

В тот день мы с Рюичиро пошли смотреть на рыбу-луну.

– Знаешь, пока ты мотался неизвестно где, к нам в океанариум привезли рыбу-луну, – похвасталась я ему, и он тут же захотел пойти в океанариум и посмотреть на эту самую рыбу. Позавидовал, как маленький.

Была середина рабочего дня. В океанариуме кроме нас не было ни одного посетителя. Рыба-луна медленно плавала в огромном стеклянном шаре. Шар был встроен в стену, и поэтому сквозь него можно было видеть кусок неба наверху и суетящуюся улицу внизу.

Это зрелище успокаивало. Я была здесь уже много – много раз. Очень много.

Сначала я упала с лестницы и ударилась головой, потом меня выпустили из больницы. Рюичиро к тому времени уехал в очередное путешествие. Жизнь потихоньку возвращалась в обычное русло. Наступила зима. Я мало что помнила из прошлой жизни, но, тем не менее, моя мельница потихоньку работала. Казалось, все как-то налаживается. Но иногда мне становилось так одиноко. Обычно это бывало в те дни, когда я оказывалась лицом к лицу с неоспоримым фактом своей увечности. Как, например, в тот раз, когда я долго искала свой любимый штопор, а потом оказалось, что я давным-давно успела его разлюбить и даже купила взамен новый. Об этом мне рассказала мама – я имела неосторожность спросить, не попадался ли ей на глаза мой штопор. «Ты что, ничего не помнишь?» – со смехом спросила она. И я сделала вид, что вспомнила. Но после этого случая у меня долго еще оставался в душе неприятный осадок. Почему она смеялась надо мной? Почему я не такая, как все?

В такие грустные дни я отправлялась в гости к рыбе-луне. Она тоже была не такая, как все. Вся такая несуразная, она медленно стукалась о стеклянные стенки шара, ни о чем не думая, ничего не понимая.Совсем как я.

В моей жизни мне тоже некуда было спешить, но я – как и она – то и дело натыкалась на невидимые стены.

Я приходила к рыбе-луне и часами стояла у ее шара в полном одиночестве. Все всегда происходило одинаково: попав в океанариум, я быстро обходила все павильоны, вполглаза смотрела на всяких там морских котиков и морских ежей и под конец оказывалась у шара с рыбой-луной, где и застывала в немом блаженстве, глядя на ее неспешные передвижения. Из оцепенения меня обычно выводил служащий. «Океанариум закрывается, – говорил он. – Просьба покинуть помещение». Я вздрагивала и зарекалась на будущее, но из раза в раз повторялось одно и тоже.

Когда мы пришли сюда с Рюичиро, я обнаружила, что ничего не изменилось. Все было таким знакомым… Странно, что никогда раньше мысль о том, что я могу оказаться у этого стеклянного шара (через который теперь струились по-летнему теплые солнечные лучи) вдвоем с Рюичиро, не приходила мне в голову.

Рыба-луна плавно рассекала воду белым телом. Она совсем не изменилась. Не изменились и ее медлительные движения. Но мне вдруг показалось, что в ней поубавилось равнодушия к собственной жизни. Она выглядела более спокойной и даже какой-то повеселевшей.

Это я. Это я изменилась!

Раньше я смотрела на мир из-за стеклянной перегородки, и все во мне сжималось от страха. Но теперь все по-другому. Зима закончилась.

– Какая несуразная рыбина, – сказал Рюичиро. – Но смотреть на нее можно бесконечно.

– Это точно.

Я рассказала ему о своих одиноких визитах к рыбе-луне.

– Это секрет твоего возвращения к жизни. Белый и круглый, – улыбнулся Рюичиро.

Он иногда такое скажет, даже не знаешь, что и думать.

Время было таким же медлительным, как рыба-луна. Оно текло вокруг нас, пока мы стояли, заливаемые сверху солнцем сквозь стеклянные стенки шара. Мне было так спокойно рядом с Рюичиро. Он тоже был не такой, как все, но для меня в нем не было ничего непонятного. Я знала, кто он и откуда он пришел. И если бы он вдруг убил кого-нибудь, пусть даже очень близкого для меня человека, в конце концов, я могла бы понять и это. Понять и простить. Но не головой – в моих чувствах не было ничего рационального, они просто отражали воздух и время, которые сгустились вокруг нас.

Интересно, а что чувствовала Маю?

Она всегда была одна. Одна во времени и пространстве. Никто не мог дотянуться до нее, пробиться к ней. Даже Рюичиро не сумел.

А теперь мы стояли здесь вместе с ним. И за стеклянной стенкой перед нами плавала рыба-луна. Я в одно мгновение ощутила тепло, вдруг разлившееся по моему телу, как чернила из бутылки. Что-то произошло между нами.

– Знаешь, я, кажется, очень давно люблю тебя. Все это время… – сказал Рюичиро.

Вокруг никого не было. Только мы с рыбой-луной услышали это признание. Я ничего не ответила. Мир вдруг надвинулся на меня с угрожающей скоростью, словно он попал в объектив гигантской телекамеры: голубое небо наверху, улица внизу, прикосновение его руки и ответное движение моей – все ощущения были обострены вдруг захлестнувшей меня любовью.

– Когда Маю не стало, я решил, что мне нужно уехать. Куда-нибудь. Далеко-далеко. Я начал путешествовать. Но если бы ты знала, какими скучными были эти одинокие путешествия. И я всегда думал о тебе. Пытался представить, как бы все это выглядело, если бы мы путешествовали вдвоем. Меня несколько раз обворовывали, мне приходилось терпеть чужую грубость. И когда вечером я сидел в каком-нибудь захолустном отеле перед телевизором, показывающим странные программы на непонятном языке, единственное, что спасало меня от помешательства, – это мысль о тебе. Ты была моим секретом, моей «формулой жизни». И в какой-то момент я понял, что должен вернуться и увидеть тебя. С тех пор эта мысль не давала мне покоя. И я вернулся, увидел тебя и не смог устоять. Та ночь, когда мы были вместе, наша страсть – это было настоящее счастье… Это была любовь.

– Значит, ты любил меня еще до того, как я упала с лестницы?

– Выходит, что так. Но тогда Маю еще была жива, и, наверное, я чувствовал, что все как-то не так, как должно быть. Что между нами ничего не получится. Но потом все изменилось. Может быть – я сам, разозлившись на весь мир и на свои дурацкие путешествия. А может быть, дело в тебе. Мне трудно сказать, что и как именно изменилось в тебе после того, как ты упала и ударилась головой, но во время нашей последней встречи я вдруг увидел, что ты такая… живая и настоящая… Наверное, ты и раньше была такой, но я просто этого не замечал. Я как будто открыл тебя заново. Ведь твоя душа – она всегда была в тебе. С самого начала. Просто ей нужно было время, чтобы выбраться на поверхность. И как только я почувствовал ее приближение, я понял, что мы созданы друг для друга, но не в романтическом смысле, а просто так оно и есть. И так будет до конца нашей жизни. Когда я уехал от тебя, а ты ударилась головой, что-то сдвинулось с места, что-то зашевелилось. И это прекрасно! Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Я молча смотрела на рыбу-луну и чувствовала, как краска заливает мое лицо. Мне показалось, что рыба беззвучно смеется надо мной.

– Понятнее не бывает, – наконец ответила я. – По крайней мере, на этот раз ты, кажется, не ради красного словца что-то придумываешь. Во всяком случае, похоже на правду.

– А ты что, детектором лжи подрабатываешь? – он улыбнулся. – Проверяешь меня?

– Я тебя только одним способом могу проверить, – сказала я. – Надо съездить куда-нибудь вдвоем. Можно за границу поехать, можно по Японии. Мне все равно. Главное, чтобы ты взял меня с собой. Вот тогда мы и посмотрим, как у нас пойдут дела, потому что я не собираюсь сидеть месяцами и ждать, пока ты соизволишь вернуться домой. Я скорее повешусь. Так что давай – покажи мне мир, покажи мне себя. Докажи, что твои путешествия – это стоящая вещь, а не просто так – пыль в глаза.

– В следующем месяце я еду на Сайпан, навестить друзей. Хочешь, поехали вместе. Или это слишком неожиданное предложение? Может быть, ты хочешь еще немного подождать?

– Нет, я ненавижу ждать. Я же сказала.

Мы засмеялись.

– Значит, едешь? – сказал он.

– Значит, еду, – сказала я.

На город опустился вечер. Солнце уже почти закатилось, окрасив облака над горизонтом в темно – оранжевый цвет.

Я коснулась его руки. Он крепко сжал мои пальцы. По телу разлилось знакомое тепло – тепло его рук. Между нами что-то было. Теперь в этом не оставалось никаких сомнений. Я снова взглянула на белую рыбу-луну, и вдруг мне неудержимо захотелось прикоснуться к ней.

… Протянуть руку и дотянуться до всего-всего-всего, удостовериться, что вещи вокруг меня не призраки. Что они действительно существуют. Что они живут.

10. Полумертвая

Всю дорогу, пока я смотрела на океан ослепительно сияющих облаков в иллюминаторе нашего самолета, меня не покидало странное чувство. Если бы кто-нибудь сказал мне сейчас, что я сплю и вижу сон, я бы охотно ему поверила. С другой стороны, точно так же я поверила бы и в то, что вся моя предыдущая жизнь – это тоже всего лишь далекий – далекий, пригрезившийся мне сон.

Я еще ничего не успела сообразить, а уже лечу на остров Сайпан. Мы примчались в аэропорт как сумасшедшие и взяли билеты в бизнес-класс – никаких других в наличии не оказалось. Теперь я сижу в огромном кресле (даже и не знала, что такие бывают), наслаждаясь непривычно просторным личным пространством. Этим утром мы встали очень рано, и, пока самолет ехал по взлетной полосе, я пребывала в сладкой полудреме. Но вот мы взлетели, и теперь надо было чем-то себя занять – я то врубала свой плеер на полную мощность, то пыталась сосредоточиться на книжке. Мне не хотелось заснуть и пропустить момент приземления на райский остров, поэтому я бодрилась, как могла. В книжке рассказывалась история одного святого, который с тем же рвением, с которым дети собирают всякие игрушки-побрякушки, коллекционировал «роллс-ройсы» и драгоценные запонки. Это была страшно интересная и очень грустная история.

Все, что происходило вокруг, как нельзя больше соответствовало моему внутреннему чувству «здесь и сейчас». Не берусь перечислить все мелкие составляющие этого приятного ощущения, однако со всей уверенностью заявляю, что ту невыразимую свободу, которую я вдруг испытала в самолете, никоим образом нельзя отнести только на счет выпитого во время полета пива.

В соседнем кресле спал Рюичиро. Он заснул мгновенно, сразу после того, как откинул спинку кресла и пристегнул ремень. Я вдруг заметила, что у него почти такие же брови, как у моего брата. Лицо Рюичиро имело свойственное спящим людям выражение сладкого одиночества и какой-то духовной отдаленности. Он, как спящая красавица, путешествовал по миру своих снов. Путешествие, к которому я никогда не смогу присоединиться.

Позади нас сидел Кодзуми. Мы ехали на Сайпан к нему в гости.

Кодзуми был очень странным. Такого странного человека я не встречала в жизни. Я даже в книгах про таких людей не читала. И по телевизору ничего подобного не видела. Две недели назад Рюичиро позвонил в «Берриз» и рассказал мне про своего друга, который переехал жить на Сайпан. «Было бы неплохо, чтобы вы с ним встретились. Разве тебе не хочется узнать, к кому мы едем в гости?» – сказал Рюичиро и пообещал ближе к ночи привести своего приятеля ко мне в бар.

«Конечно, какие проблемы», – ответила я и повесила трубку. И тут же с тоской подумала о том, что зря я все это затеяла. Кому нужна эта поездка на Сайпан? Еще месяца не прошло, с тех пор как я брала отпуск, чтобы поехать на море с братом. Да хозяин просто уволит меня, и дело с концом. А тут еще этот Кодзуми… Со слов Рюичиро я приблизительно составила себе представление о его развеселом друге – владельце маленького сэндвич-бара и пункта проката, в котором можно было взять напрокат снаряжение для подводного плавания. Ну что это, скажите, за жизнь? Я представила себе до черноты загорелого, худощавого парня. Этакого заядлого ныряльщика, который не дурак выпить и обожает женщин.

И зачем только я согласилась?

С другой стороны… Я представила себе, как ныряю в теплую, ласковую воду… Я ведь никогда не была в тропиках, и неизвестно, появится ли у меня еще когда-нибудь шанс туда съездить. И самое главное – я буду вместе с Рюичиро! Разве этого недостаточно, чтобы захотеть поехать куда угодно? Плевать на всех его друзей, плевать на хозяина. Надо брать отпуск и ехать. В конце концов, это моя единственная жизнь, другой не будет.

И я вдруг поняла, что с нетерпением жду этой поездки. Пришла пора окунуться в любовь.

– Меня тут приглашают прокатиться на Сайпан. – сказала я маме. – Ничего, если я съезжу? Вы без меня справитесь?

– Конечно справимся. А с кем ты едешь?

– С Рюичиро.

– У меня будет только одна просьба – постарайся не сразу покончить с собой, – она засмеялась.

С братом я тоже поговорила.

– Ёшио, я еду на Сайпан с Рюичиро. Хочешь поехать с нами?

– Ну… я бы, конечно, с радостью поехал, но… – Он помолчал. – Кажется, мне лучше еще немного походить в школу.

– Ну смотри. Если передумаешь, всегда можешь нам позвонить.

– Я не умею звонить за границу.

– Это просто. Сейчас я тебе все напишу. Английский для этого знать не надо. – Я написала на листке бумаги набор необходимых кодов.

Он взял листок у меня из рук, просмотрел его наискосок и вдруг спросил:

– Саку, тебе Рюичиро по-настоящему нравится или это у вас так – ничего серьезного?

Опять вопрос на засыпку…

– А почему ты спрашиваешь?

– Ну… мама, когда влюбляется, она каждый вечер куда-нибудь ходит. А ты всегда дома.

– Наверное, это потому, что я не умею влюбляться.

– Значит, это судьба?

– Ну… В каком-то смысле, наверное, судьба. Нам с Рюичиро никак не убежать друг от друга. Вот и получается, что выбора как бы нет.

– Ха! Я как раз то же самое хотел сказать, – радостно сообщил брат. – У вас просто нет выбора.

Я смотрела на него и не могла понять – он говорит это, потому что ревнует или потому что предвидит наше с Рюичиро будущее.

Я чувствовала, что моя любовь – это что-то столь же невероятное и ослепительное, как та летающая тарелка, которую мы с братом видели в синтоистском храме. Для того чтобы изменить будущее, для того чтобы у нас появился выбор, нам с Рюичиро надо во что бы то ни стало держаться друг друга. Не важно, что будет потом, но сейчас мы должны крепко взяться за руки и совершить прыжок – иначе потеряемся в водовороте стремительно меняющейся жизни.

Это похоже на какой-нибудь изыск типа «механизма автоматического открывания дверей». Такого рода изобретения иногда показывают по телевизору в передачах для буйных изобретателей: бильярдный шар катится по трубе и падает в ведро с водой, вытесненная шаром вода выплескивается наружу и течет на мельницу, мельница крутится, срабатывает включатель, вслед за ним еще один, и наконец после многошаговой цепочки бессмысленных на первый взгляд действий цель достигнута – нам показывают открывающуюся дверь.

Ветер подул в нужную сторону, и изобретатель вдруг стал миллионером. Разбогател, что называется, на соломе. Повезло. Бывает и такое.

… Человек, зависящий от другого человека, бессилен. Но на самом-то деле это кажущееся бессилие. Он может все.

Он черпает силу из бессилия, он играет и в процессе игры совершает прыжок за прыжком. Здесь можно ошибиться и тем не менее уцелеть. Но сирена внутри тебя не выключается ни на миг. Загораются лампочки: «Неверно!», «Сейчас!», «Не так!». Противиться этим сигналам невозможно, и ты раз за разом прыгаешь в никуда…

Рюичиро, как и обещал, пришел тем вечером в «Берриз» и привел с собой Кодзуми, который настолько не соответствовал моим представлениям о «смуглых парнях, живущих на пляже», насколько это вообще было возможно. Никакого загара не наблюдалось. Его матово-белая кожа была начисто лишена пигментов. Светлые, почти прозрачные глаза, льняные волосы. Кодзуми оказался альбиносом.

«Вот это да!» – подумала я, пока Рюичиро представлял нас друг другу.

– Приятно познакомиться, – белокожий Кодзуми улыбнулся от уха до уха. Пусть южного загара он так и не приобрел, но южная улыбка была при нем.

В тот вечер посетителей в баре не было.

– Так ты в Японии?! – Хозяин страшно удивился, увидев Рюичиро, и тут же принялся его о чем-то расспрашивать.

Теперь мы с Кодзуми были предоставлены самим себе. В полусумраке бара он казался гипсовой статуей.

– На Сайпане меня ждет жена, – неожиданно сказал он. Я чуть со стула не упала. Хорошенькое начало для светской беседы. Неужели я похожа на одну из тех девушек, которые только и ждут случая завести роман с другом своего парня?!

– Да что вы говорите! – сказала я.

Кодзуми пропустил мою язвительную реплику мимо ушей.

– Мне кажется, вы с ней обязательно подружитесь, – он снова улыбнулся своей широченной улыбкой.

– Она родилась на Сайпане?

– Нет. Она японка. Ее зовут Сасэко [Сасэко – женское имя, ставшее нарицательным. Используется по отношению к женщинам, которые никому не отказывают].

– Сасэко?! Не может быть!

Наверное, это было не очень-то вежливо с моей стороны, учитывая, что я видела Кодзуми в первый раз в жизни. Но я просто не смогла удержаться от этой вполне естественной реакции. Назвать дочку Сасэко? Господи, кому это могло прийти в голову?! Назвали бы ее сразу: Дырка или Давалка…

– Значит, все-таки может, – сказал Кодзуми. – Да ты не смущайся, я уже привык. Все удивляются, когда в первый раз слышат. У нее родители были очень жестокие. Если тебе интересно, я могу рассказать историю ее имени. Хочешь?

Я кивнула.

– Ее мама была алкоголичкой. Она окончательно спилась и умерла к тому моменту, как Сасэко исполнилось три года. Незадолго до этого случайно выяснилось, что папа Сасэко ей вовсе не папа и что ребенок родился от кого-то, с кем мама девочки переспала по пьяни. Он пришел в бешенство и, не сказав неверной жене ни слова, отправился в мэрию и изменил девочке имя. Назвал ее Сасэко. Мама, между прочим, про это так и не узнала.

– Н-да…

– Вот. А так как папа Сасэко был якудзой, то ему не с руки было возиться с маленьким ребенком. Поэтому он отдал девочку в приют, где она и жила, пока ей не исполнилось шестнадцать. Потом она встретила какого-то парня и вместе с ним приехала на Сайпан. Ты только подумай, в первый раз в жизни она оказалась там, где над ее именем никто не смеялся. Никто из сайпанцев не называл ее Давалкой. Им даже в голову это не приходило.

– Ничего себе!

Мне было странно, что, рассказывая эту историю, Кодзуми не перестает улыбаться. И голос у него тоже был какой-то странный – хриплый и монотонный.

– … С тех пор как я познакомился с Сасэко, в ее жизни многое изменилось. Оказалось, что у нее есть сверхъестественные способности. И она наконец-то нашла свое призвание.

– А что у нее за способности?

– Как я уже говорил, родители Сасэко были не в восторге, когда она родилась. То есть желанным ребенком ее никак не назовешь. Так вот, еще в утробе матери она чувствовала эту нелюбовь. Она знала, что снаружи ничего хорошего ее не ждет, что весь мир против нее, только вот выбора у нее особенно не было. Из утробы не убежишь. Младенец даже не может перестать чувствовать и слышать те вещи, которые ему неприятны… Сасэко привыкла терпеть и ждать, но, в конце концов, боль и тоска стали настолько невыносимы, что с ней произошла внутренняя метаморфоза. Ей открылся некий новый путь, и она научилась общаться с «иными».

– Какими такими иными?

– С духами.

«Ну вот, приехали, – подумала я. – Только духов во всей этой истории и не хватало».

– И теперь вместо того, чтобы ублажать мужчин, она утешает духов. Это ее работа. Она поет во время ритуала поминовения.

– Поет?!

– Ну да. Ты обязательно должна послушать! – с гордостью сказал он.

– Я слышала, у вас на Сайпане духов – тьма-тьмущая.

– Ага, тьма-тьмущая, – согласился Кодзуми и поднялся с места. – Извини, я на несколько минут тебя оставлю.

Он пошел в уборную.

– Ну что, поговорили? – спросил Рюичиро, наконец повернувшись ко мне.

– Где ты его откопал? Он же ненормальный.

– Зато очень честный. Он никогда не врет. Никогда.

Ну раз Рюичиро говорит, что Кодзуми не врет, значит, не врет. И, следовательно, все, что он мне рассказал, – это чистая правда. Хотя все это очень и очень подозрительно.

На прощанье я сказала Кодзуми:

– Ну что ж, передавай жене привет. Только вряд ли она захочет со мной дружить, я ведь даже в духов не верю.

– Не беспокойся. Обязательно захочет.

Луна освещала ночную улицу. Прозрачные глаза Кодзуми красиво сияли в лунном свете. И я вдруг поняла, что он вовсе не сумасшедший, хотя говорит довольно странные вещи, да и выглядит, прямо скажем, не совсем обычно. И аура у него особенная – воздух вокруг него пахнет, как пустынный пляж, залитый светом луны, или как тенистое кладбище в яркий полдень. Тесно переплетаясь, в нем сосуществуют свет и смерть. Такой вот он человек. Раньше я таких не встречала.

Я рассеянно водила глазами по строчкам. В наушниках еле слышно играл рэп. Утробно гудел мотор самолета. Меня начало клонить в сон. И вдруг…

Самолет резко тряхнуло. От толчка я сразу пришла в себя, и первое, что подумала, было: «Эйко!» Я физически ощутила ее запах, увидела ее лицо, почувствовала прикосновение – все эти ощущения захлестнули меня с невероятной силой.

Я не могла пошевелиться. Сердце бешено колотилось. Голова кружилась. Самолет уже давно выровнялся, однако мне никак не удавалось справиться с этим непонятным приступом.

Почему? Почему я так переживаю эту вспышку памяти?

Ее голос, рассыпавшиеся по плечам волосы – я вдруг увидела каждую мелочь, каждую деталь. И в то же время – я увидела всю ее целиком. Эйко. Воспоминания нахлынули и закружили меня, увлекли, выдернули из настоящего. Это было невыносимо. Я резко поднялась с кресла и пошла в туалет, хотя мне вовсе туда не хотелось.

Запершись в маленькой серой кабинке, я первым делом несколько раз глубоко вдохнула. Надо было успокоиться.

Кажется, похожая сцена была в «Сиянии» Стэнли Кубрика. Мальчик просил о помощи, посылая мысленные сигналы. Кажется, ему удалось кого-то позвать. Или все-таки нет?… Неужели с Эйко что-то произошло?

Когда приступ паники прошел, я вернулась на свое место. Теперь оставалось ждать приземления – я смогу позвонить Эйко из аэропорта. Еще несколько минут назад я была в таком ауте, что эта простая мысль даже не пришла мне в голову. Я поудобнее устроилась в кресле, и в этот момент Рюичиро открыл глаза.

– Мы уже почти прилетели, – с улыбкой сказал он. Загорелась надпись «Пристегните ремни», из динамиков раздался голос стюардессы.

– Просьба пристегнуть ремни и приготовиться к посадке, – сказал голос.

В иллюминаторе я увидела несколько маленьких островков. Они ослепительно зеленели на необъятной поверхности океана. Океан был окрашен во все оттенки голубого. Волны закручивались белыми барашками. Сверху все выглядело как на открытке.

– Как красиво! – сказала я. – Просто восхитительно!

– Здорово, правда? – подхватил заядлый путешественник Рюичиро. Глаза его сверкали.

«Так вот, значит, какой он на самом деле. Теперь понятно, почему ему так нравится путешествовать», – подумала я.

Он обращается со своими чувствами, как с дрожжевым тестом, и, в конце концов, они поднимаются, переполняют его и преображаются в виде историй… В виде книги.

– Красота! – донесся с заднего сиденья голос Кодзуми.

– А ты разве еще не привык? – спросила я, повернувшись к нему.

– А разве к этому можно привыкнуть? Я каждый раз поражаюсь… Послушай, я хотел тебя спросить… Несколько минут назад тебя кто-то позвал. Ты слышала?

Я испугалась.

– Кто?

– Я не разглядел. Кажется, женщина. Очень красивая. У нее высокий голос. Она такая… тоненькая…

– Ты что, тоже слышал? – спросила я, догадавшись, что он говорит про Эйко. Что же это за место такое, куда мы летим? Прямо альтернативная реальность. И, похоже, к этому придется привыкнуть. Может быть, это мой единственный шанс вспомнить все позабытое…

– Как приземлимся, ты лучше сразу ей позвони, – сказал Кодзуми, проигнорировав мой вопрос. В его голосе не было ни капли беспокойства. Он произнес это как что-то само собой разумеющееся. Таким голосом обычно говорят: «Сегодня холодно, лучше надеть пальто».

Я посмотрела на Кодзуми и сказала:

– Хорошо. Я позвоню.

Мы вышли из самолета и погрузились в жаркий и влажный, словно разбавленный горячей водой, воздух.

Может, это небо слишком синее?

Может, эта зелень чересчур сладкая и сочная?

«Подождите меня на выходе», – попросила я и, предварительно разменяв деньги, отправилась на поиски международного телефона – автомата. Я нашла его почти сразу и поспешно принялась набирать номер Эйко, то и дело путаясь в кнопках. Наконец в трубке раздались длинные гудки. В аэропорту было шумно, и гудки казались еле слышными. Шестой, седьмой, восьмой… Почему же никто не подходит?

Все это было очень странно, потому что мама Эйко редко отлучается, а если все-таки выходит из дома, то в доме всегда остается прислуга.

Я уже собиралась повесить трубку, когда услышала чей-то голос.

– Алло? – Это была домработница. Я немного успокоилась.

– Можно поговорить с Эйко?

– Извините, сейчас никого нет дома. Я выходила по делу и только что вернулась. Даже не знаю, куда все ушли. Это очень странно, потому что никто меня ни о чем не предупредил.

От моего спокойствия не осталось и следа. Я сообщила домработнице свое имя и название отеля, сказала, что мне обязательно надо поговорить с Эйко.

– Пожалуйста, пусть она мне перезвонит, как только сможет.

– Да-да, конечно, я ей передам, – ответила мне женщина.

Я повесила трубку. А что еще мне оставалось делать?

Когда я пристроилась в самом конце очереди на таможенный досмотр, таможенники как раз проверяли багаж Рюичиро и Кодзуми. Еще через несколько минут, когда я вышла в зал ожидания, я увидела их обоих – они стояли немного в стороне от выхода и разговаривали с молодой женщиной. Я предположила, что это жена Кодзуми. Ее длинные черные волосы очень эффектно оттенял розовый брючный костюм. Рюичиро заметил меня и помахал мне рукой. Женщина обернулась и посмотрела в мою сторону. Я застыла на месте. «Где я ее видела? Ну где?» Вспомнила! Я видела ее в Кочи, на мониторе видеофона. Это она. Это ее лицо.

Узкие глаза. Нос пуговкой. Пухлые губки. Вся ее фигура источала какой-то сладкий легкий аромат. Она радостно улыбалась, будто и не мне вовсе, а кому-то далекому, кого нельзя увидеть обычным зрением. Ее внешний вид – толстый слой косметики, ярко наманикюренные ногти – вызывал определенные ассоциации и наводил на мысль, что людям сложно менять привычки… В ней чувствовалась умиротворенность, но не как у святых, а сродни той, что бывает у очень пьяных людей или у наркоманов. В последние месяцы, незадолго до своей смерти. Маю тоже была очень спокойной…

Я улыбнулась ей в ответ.

Она протянула мне правую руку и сказала:

– Приятно познакомиться, Сасэко.

У нее был низкий бархатный голос. Бездонный.

– Сакуми, – произнесла я, пожав протянутую руку. – Мне тоже очень приятно.

И в этот момент она сказала:

– Ой!

– В чем дело? – тут же вскинулся Кодзуми.

– Вот это да! Представляешь, Кодзуми, оказывается, ты у нас не один такой.

– Вы это о чем? – поинтересовалась я.

– Сакуми, должна тебе сказать, что ты наполовину мертвая, – Сасэко ослепительно улыбнулась.

Я растерялась.Рюичиро с интересом следил за происходящим.

– Сасэко! Как тебе не стыдно! – сказал Кодзуми.

Она продолжала улыбаться. Потом тихонько сказала:

– Так ведь в этом нет ничего плохого.

«И правда, что в этом плохого?» – вдруг подумала я.

– После того как одна твоя половина умерла, вторая заработала в полную силу. Ты как будто переродилась, понимаешь? Такое очень редко бывает. Некоторым людям это удается с помощью йоги, но они обычно посвящают этому всю свою жизнь, – попыталась она успокоить меня.

Должна сказать, что это ей удалось.

Вчетвером мы сели в машину Кодзуми и поехали в отель. Всю дорогу Кодзуми предлагал нам остановиться у них с Сасэко. Но, в конце концов, мы с Рюичиро убедили его, что в отеле нам будет ничуть не хуже. А уж им с Сасэко точно будет гораздо удобнее. Кроме того, отель, в котором мы намеревались поселиться, находился буквально в десяти минутах ходьбы от их дома. Сама же местность называлась Сусупе и лежала к северу от Гарапана.

Южное небо было ясным и светлым, ветер раскачивал густые заросли, начинавшиеся сразу за обочиной. Дорога была абсолютно пустой. Ничего, кроме джунглей по обеим сторонам. Рассеянно глядя в окно на несущийся навстречу монотонный пейзаж, я почувствовала, что в глубине души происходит что-то непонятное.

Я как будто «превращалась» в кого-то, или, наоборот, кто-то «превращался» в меня (кажется, английский глагол become подходит здесь гораздо больше).

Мне сдавило грудь. Воздух вдруг стал тяжелым и всем своим грузом лег на сердце. Деревья, кустарники, травы ожили и казались причудливыми сказочными животными, а небо и земля еле виделись сквозь дрожащее марево. Все вокруг меня двигалось, только я оставалась неподвижной. Может быть, меня просто укачало? Я вдохнула поглубже, но ничего не изменилось. На секунду мне показалось, что невидимая, но всегда очень четко ощущаемая граница между моим телом и душой вдруг исчезла. Это было невыносимое чувство. Темное и мучительное.Но в этот момент машина въехала в Сусупе, и кошмар отпустил меня. Я с готовностью сразу же о нем забыла. Откуда мне было знать, что это только начало? Первые шаги на новой земле.

Сусупе был похож на декорацию для кинофильма. Островки зелени тут и там прикрывали незаполненные прорехи в городском пейзаже. Машины гоняли по улицам, поднимая огромные клубы белой пыли, и это только усиливало ощущение нереальности. Машина проехала мимо отеля, в котором мы с Рюичиро должны были остановиться.

– Давайте сначала заедем к нам домой, – сказал Кодзуми. – Тут на машине две минуты ехать.

Их дом выходил оранжевым фасадом на дорогу. Снаружи он казался очень просторным.

– Бар с другой стороны. Сейчас я вам покажу.

Мы вышли из машины.

– Теперь туда, – сказала Сасэко, указывая рукой куда-то в глубь участка.

Вокруг дома вела маленькая тропинка. Мы двинулись по ней.

– Тут у них очень симпатично, – сказал Рюичиро, оглядываясь по сторонам.

Через секунду мы прошли казавшиеся совершенно непроходимыми заросли кустарника и очутились на пляже. Перед нами раскинулся бескрайний океан.

Значит, бар – это одно из помещений в задней части дома. Выход на океанский берег. Очень разумно.

Синий океан был спокойным, вода у берега – почти прозрачной, белый песок – гладким и теплым.

– Мы вернулись, – сказала Сасэко мужчине-японцу, стоящему за прилавком.

Мужчина кивнул и ответил:

– С возвращением.

Потом посмотрел на нас с Рюичиро и добавил:

– Добро пожаловать.

Я довольно улыбнулась. Лицо мужчины было покрыто густой щетиной. Тело – бронзовым загаром. Классический тип. Любитель серфинга, девушек и пива.

– Давайте присаживайтесь, – Сасэко махнула рукой в сторону столиков, стоявших прямо у магазина. – Надо что-нибудь выпить.

Столики были накрыты голубыми скатерками. Над каждым из них стоял зонтик от солнца. А сверху висело яркое южное солнце. Свет и тень.

Мы сели за самый крайний столик, ближе всего к океану. Немного в стороне за одним из столиков сидела компания американских туристов в пестрых пляжных одеяниях. Других клиентов пока не было. Американцы ловко управлялись с гигантскими сэндвичами. Загорелый бородач, который до этого хозяйничал за стойкой, теперь шел в нашу сторону с подносом, на котором стояли какие-то, судя по виду, очень сладкие, напитки. Но на полпути его немного задержал Кодзуми, который ставил машину на стоянку и поэтому появился на пляже только сейчас. Они оживленно о чем-то заговорили. Казалось, что под тропическим солнцем Кодзуми неизбежно должен растаять. Но он не таял. Он сжился с Сайпаном. Он стал здесь своим.

Солнце понемногу поджаривало наши обнаженные руки, ветерок охлаждал вспотевшие лбы – но не стаканы, которые активно потели на подносе. Мы ждали. Разговор все продолжался.

За несколько минут я настолько успела привыкнуть к этому месту, что мне стало казаться, будто я живу здесь уже который год.

Наконец двое говорунов подошли к нам. После того как мы получили свои напитки, Кодзуми радостно сообщил, что они вместе с бородатым уезжают за товаром.

– Вы тут пока отдыхайте. А вечером сходим куда-нибудь. Выпьем, поужинаем. Я вам еще позвоню.

Мы помахали ему рукой на прощанье и снова остались втроем.

– Видите столики вон там, чуть дальше? Это пляжный бар вашего отеля, – сказала Сасэко, указывая пальцем на ряды белых столиков немного в отдалении. С той стороны ветер доносил обрывки какой-то легкой музычки. – Видите, как близко.

– Так у нас не отель, а океанская вилла, – улыбнулся Рюичиро.

– Ага, – улыбнулась в ответ Сасэко. – Тут эти виллы на каждом шагу. Но главное, что только руку протяни и дотянешься до закусок, пива и прочих прохладительных напитков.

– Но ваши сэндвичи, разумеется, самые вкусные, – сказал Рюичиро.

– Судя по количеству посетителей в обеденное время, так оно и есть.

– Ну для нас-то у вас найдется свободный столик? – спросила я. – Мы очень хотим пообедать вашими замечательными сэндвичами!

И в этот момент со мной произошло то же самое, что в машине по дороге сюда, – воздух начал давить на меня со всех сторон. Голова закружилась, стало трудно дышать.Голубое небо, океанский бриз, вкуснейшие сэндвичи – все унеслось куда-то далеко-далеко. И ожидание поездки, и чувство освобождения – ничего не осталось. Только острая боль в груди. Она никуда не уходила. Не отпускала ни на мгновение. Как приступ сенной лихорадки, как грипп, как горная болезнь. Что же это такое? Неужели это как-то связано с Эйко?

Мне стало тоскливо. Я задержала дыхание, вгляделась в себя, ища ответа на этот вопрос, и поняла, что Эйко здесь ни при чем. Но тут Сасэко вдруг тряхнула своими прекрасными волосами, и они рассыпались по ее плечам, по груди…

Она закрыла глаза, словно защищая их от ослепительных брызг, которые вот-вот разлетятся во все стороны. А я, наоборот, не отрываясь, во все глаза смотрела на это зрелище и видела все как при замедленной съемке: волосы описали в воздухе прекрасную, безукоризненную дугу, блеснули и рассыпались на множество маленьких молний – змеек.

Удивительно, но моя таинственная боль отступила.

Но на этот раз я не забыла о ней. Хотя мне уже не верилось, что секунду назад я могла ощущать что-то подобное. Что же это такое? И почему-то оно есть, то его нет? Кажется, Сасэко имеет к этому какое-то отношение…

Я вопросительно взглянула на нее.

– Ты чего? – поинтересовался Рюичиро, который тоже почувствовал что-то неладное.

– Ничего страшного, – Сасэко улыбнулась. – Не обращай внимания. Просто у меня голова немного тяжелая. Наверное, от жары. Здесь такое часто бывает. – И она посмотрела на меня. Я молча кивнула.Почему-то мне вспомнился наш с Кодзуми разговор о духах.

Множество призраков, обитающих в джунглях, на пляже, в распаренном воздухе. Люди, которые когда-то здесь умерли. Сотни тысяч. Остров – могила.

Значит, Кодзуми действительно не врал!

Наверное, в Японии тоже есть духи и призраки, просто их гораздо меньше. Но на этом острове их такое количество, что даже я, человек к таким вещам не очень-то чувствительный, ощущаю их присутствие. А может быть, в последнее время мои экстрасенсорные способности улучшились благодаря общению с Ёшио… Кстати, вполне вероятно. Или это из-за Сасэко, которая утешает здешних духов своими песнями? Или из-за того, что я наполовину мертва? Может быть, я продолжаю умирать, сама того не замечая?

Последняя мысль была особенно неприятной. Ведь если вдуматься, то вся наша жизнь – это движение к смерти. С каждой секундой мы приближаемся к собственному концу. Но при этом каждую секунду в нас рождаются новые клетки. Одна за другой, одна за другой. И все дрожит и излучает свет и постоянно изменяется. Может быть, я по какой-то странной причине выскочила из этого замкнутого круга и теперь двигаюсь непонятно где и непонятно куда?

Разумеется, я не надеюсь на вечную молодость. Но мне жаль, жаль эти клетки, которые рождаются, уже провидя свою смерть. Ведь они не могут не знать об этом. Они знают все.

Над пляжем распускался прекрасный закат. Шум волн сделался тише, приглушеннее – он словно растворялся в наступающих сумерках. Бесшумно подрагивающие от ласковых прикосновений ветерка пальмы постепенно окрасились в оранжевый цвет.

– Какой красивый закат, – умиротворенно сказала Сасэко и принялась напевать себе под нос песенку, которая доносилась сюда со стороны пляжного бара. Слушая эту песню, я вспомнила те мелодии, которые слушала по радио, когда была маленькой девочкой. Такие знакомые, милые, мягкие… Почему-то мне показалось, что я наконец-то поняла, кто я и где мое место в этой жизни.

Небо повисло над нами гигантским куполом. Под небом – океан.

Вот так бы и сидеть, глядя на закат, и просто вилять хвостом, как восторженный пес, и чтобы обязательно где-нибудь рядом была парочка влюбленных… Что может быть лучше? Благословенное время. Как жаль, что оно уходит так быстро.

Я следила за солнечным диском, пока он окончательно не исчез в океане.

Сасэко продолжала напевать себе под нос ту самую песенку. Мелодичные звуки причудливо переплетались в воздухе, и, казалось, их можно было даже увидеть. Они источали необычайно приятный аромат. Это была самая прекрасная песня в мире. Это был самый прекрасный голос: хриплый, сладкий, сильный, но тоже время трепещущий.

Так я в первый раз услышала пение Сасэко.

11. Смерть и сера

Ночные огни Сайпана сверкали как россыпь алмазов. Домов было немного, но сияние казалось бескрайним. Чистый воздух насквозь пропитался океанской влагой.

Ночные улицы с караоке-барами, со странными сувенирными лавками, с мигающими неоновыми вывесками, написанными на ломаном японском, – мы прогулялись по городу, поужинали в ресторане, где подавали блюда кухни Чаморро, и снова пошли бродить по этому удивительному городку, похожему на декорации к вестерну. Во время прогулки я вновь внезапно испытала чувство внутреннего освобождения, я поняла – начинается новая жизнь.

Когда путешествуешь, время течет как-то по-другому: медленно и величаво. Мне становится все равно, что будет с моей памятью. Какая разница, как оно там все происходило?! Самое важное – это быть здесь и сейчас, дышать этим свежим соленым ветром. Впитывать запах, которого не было никогда и нигде – ни в моем детстве, ни в Кочи, ни в аромате духов моей мамы… Запах, в котором странным образом заключены все запахи мира. Запах мимолетного настоящего – оно только что было и прошло и больше не повторится. Я вдыхаю этот запах, и ощущение мимолетности передается всему моему существу и сохраняется в нем навечно в виде сладкого и томительного воспоминания.

Чем мучаться оттого, что не можешь восстановить призрачную последовательность событий, не лучше ли отдаться целиком и полностью этому восхитительному, необъятному ощущению? Благо здешняя обстановка к этому располагает.

Атмосфера городка напомнила мне фотографии Гинзы [Гинза – центральный район Токио] начала тридцатых годов, на которые я наткнулась в каком-то еженедельнике. Пейзаж на этих фотографиях был таким… великодушным, что ли, по отношению к людям. Я смотрела на старые снимки и думала: как было бы здорово пройтись по этой улице. Какая прекрасная панорама: огромное небо, и у людей такие светлые лица.

В Токио я бесилась от своей беспомощности, от того, что память то и дело меня подводила. Временами я буквально на стенку из-за этого лезла, была на грани нервного расстройства. Но теперь все казалось таким нереальным и далеким…

– Я сразу таким родился, – сказал Кодзуми, показывая на свои белые волосы. – Мне очень повезло с семьей.

Вчетвером мы сидели в баре прямо на берегу океана. От закусок уже перешли к выпивке – у каждого на счету было несколько коктейлей, но вечер еще только начинался. Не пила одна Сасэко – она должна была в конце дня отвезти нас на машине в отель.

Бар, в котором мы сидели, пользовался немалой популярностью. Среди посетителей были и местные, и туристы. Пили в основном пиво и коктейли. На столах горели свечи, сбоку на маленькой сцене играла джаз – команда. Играли они, прямо скажем, не ахти, но, кажется, все посетители были довольны.

Перед нами лежал умиротворенный океан, поделенный надвое тонкой лунной дорожкой. Белый песок сбегал к самой воде, повторяя очертаниями небольшой залив. На берегу этого залива и располагался бар. Вечер откровений – Кодзуми продолжал рассказ о своей семье. Это было так на него непохоже, обычно он ограничивается короткими репликами…

Сасэко тихо сидела рядом с мужем. Я подумала, что, наверное, она слышала этот рассказ раз сто, не меньше. Однако никакого раздражения по этому поводу она не высказывала. Впрочем, судя по всему, особого восхищения она тоже не испытывала. Просто сидела, подперев щеки руками. В вечерних сумерках она выглядела невероятно красивой. Светлая и мягкая, как богиня милосердия Каннон. Это было такое потрясающее зрелище, что я почувствовала, что сейчас растаю.

Глаза Сасэко таинственно светились, отражая пламя свечи, горевшей на нашем столе. Я никогда ни у кого не видела таких глаз. Хотя нет… Один раз я все-таки видела что-то похожее. С таким же ярким блеском в глазах смотрела на своих только что родившихся котят моя кошка. Вся перепачканная в крови, усталая, гордая за себя и за своих детенышей – олицетворение материнского подвига… Позже этот блеск совершенно исчез из ее глаз.

– Слушай, ты мне раньше никогда о своей семье не рассказывал, – произнес Рюичиро, глядя на Кодзуми. – Я ведь ничего толком о тебе не знаю. Почему-то мне всегда казалось, что ты родился на Сайпане, – он улыбнулся.

– Нет. Я родился в Японии. В маленькой рыбацкой деревушке в префектуре Сидзуока. Мои родители были дальними родственниками. По крайней мере, у них были какие-то общие предки. Мои братья и сестры были совершенно обычными детьми. Только я родился не таким, как все.

Джаз-команда ушла на перерыв, и гул голосов вокруг нас смешался с рокотом волн. Казалось, у всех вокруг было отличное настроение. Голоса звучали громко и радостно. Океан был прекрасен – он тихо плескался неподалеку, мягко утыкаясь в белый песок.

– Наша семья была хоть и счастливой, но самой обычной семьей – такую можно встретить где угодно. Папа – рыбак. Он был худой и загорелый до черноты. Мама – простая деревенская тетушка довольно внушительных размеров. В них не было ничего особенного, не считая того, что оба они были прекрасными людьми. В деревне их любили и уважали.

Кроме меня в семье было еще четверо детей. Двое старших – брат и сестра – и двое младших братьев. Я – ровно по серединке. В детстве мы спали впятером в одной комнате, прямо на полу. Мы всегда пихались, смеялись, щекотали друг друга и подолгу не могли заснуть. Если мы слишком шумели, мама прикрикивала на нас, и тогда мы затихали.

Каждый день нес с собой что-то новое. Жизнь была такой прекрасной и радостной. По-настоящему радостной. После ужина мы помогали убирать со стола – это было так здорово! Мы кидались плошками, смеялись до слез, и иногда, полностью отдавшись этому безудержному веселью, я даже забывал, кто я, где я и что со мной происходит.

Брат и сестра были заметно старше нас, троих младших. Можно сказать, что меня и двух младших братьев воспитывали именно они. Это было счастливое время. Мы действительно были счастливы. И никто никогда не смеялся надо мной из-за того, что я не такой, как все.

Но я все равно знал, что я другой. Иногда во сне я предвидел будущее. Я не знаю, почему из всех нас только я обладал этой способностью. Я умел предсказывать погоду, заранее знал свои оценки на экзамене, предчувствовал несчастные случаи, которые еще не произошли. И еще я знал одну страшную вещь – я боялся ее больше всего на свете и ни с кем, ни с кем не мог поделиться своим знанием.

Вечером мы, одетые в пижамы, долго и шумно возились на своих матрасиках, пока в коридоре, в конце концов, не раздавались тяжелые мамины шаги. Я быстро залезал под одеяло и лежал там, затаив дыхание. В комнате обычно горел ночник, который почти не давал света. Было темно. Мама открывала дверь и с порога кричала: «Ну-ка быстро спать!». Когда она уходила, мы начинали сдавленно хихикать и шептаться, но уже не шумели. Постепенно мы засыпали. Еще один день был позади, и во сне мы шли навстречу новому дню.

Но иногда, может раз или два в году, я неожиданно просыпался посреди ночи и лежал в темноте, с открытыми глазами, умирая от страха.

Меня включали, словно лампочку. И каждый раз повторялось одно и то же – воздух вокруг наполнялся непонятно откуда взявшимся густым запахом серы. В первые разы я думал, что, может быть, это напукал кто-то из моих братьев. Но потом понял, что этот запах не имеет ничего общего с обычными детскими запахами, да и вообще с настоящими запахами. Он был иллюзией, он рождался где-то в глубине моего мозга, моего сознания. Избавиться от него было абсолютно невозможно. Я смотрел на моих спящих братьев, на мою любимую сестру – они были едва видны в слабом свете ночника. Прислушивался к их мерному дыханию. Мне вдруг начинало казаться, что все они умерли. Что это трупы лежат, разметавшись по полу, раскинув в стороны маленькие руки и ноги. Но потом наваждение проходило.

Комната была очень маленькой, именно эта теснота и спасала меня каждый раз. Я любовался густыми ресницами старшего брата, вглядывался в лицо сестры и смеялся про себя над носом – пуговкой одного из младшеньких. Я мог смотреть на спящих часами. Они были совсем не такими, как днем. В них чувствовалась какая-то грусть, они были такими беззащитными. Я знал, что наступит утро и все будет по-прежнему: тот из нас, кто проснется первым, начнет тормошить остальных, смеяться и прыгать между матрасов. Мы будем ссориться из-за туалета, переключать телевизор с канала на канал, может быть, даже подеремся, но потом обязательно помиримся. Однако все это будет утром, когда мы проснемся, когда закончится эта страшная ночная тишина и вместе с ней мое одиночество. Понимая это, я старался как можно скорее заснуть, но запах не отпускал меня в сон. И еще я слышал голоса. Они шептали мне на ухо: «Кроме тебя, никого не останется». Я отчетливо слышал эти слова, хоть и не понимал, что они значат. Да я и не хотел понимать. Я хотел только одного – заснуть и проснуться утром в окружении моих любимых братьев и сестер. И чтобы все было как раньше! И чем дольше я лежал в темноте, тем яснее становилось, что все произойдет так, как говорят голоса: мои родные уйдут, исчезнут один за другим. И никого, кроме меня, не останется. И это было так страшно, что, в конце концов, я не выдерживал и принимался будить сестру. «Мне страшно», – говорил я и брал ее за руку. Сестринская рука была теплой-теплой. Сестра сквозь сон крепко сжимала мои пальцы. И я знал, что утром, когда увижу, что все мои братья живы-здоровы, мне станет так радостно, что я готов буду расплакаться от счастья.

Но где-то глубоко внутри я чувствовал приближение чего-то ужасного. Оно отбрасывало темную тень, которая уже накрыла и мою сестру, и моих родителей… Не хотел, но чувствовал. И сам себе казался маленьким и беззащитным.

Я смотрел в лицо сестры, и, не успев больше ни о чем подумать, засыпал. Утром от едкого запаха не оставалось и следа. Комната была наполнена солнечным светом и шумом веселой возни. Сестра говорила: «Кодзуми, тебе опять ночью приснился страшный сон, ты залез ко мне под одеяло». Я уже начинал забывать страшные подробности. Только слова эхом отдавались где-то на периферии сознания: «Кроме тебя, никого не останется». Но все были такими веселыми и радостными, встречая новый день, что я не обращал на это эхо никакого внимания. Папа уже вышел в море, мама хозяйничала на кухне, мы убирали в комнате – каждый охотно занимался своим делом.

Но одну вещь я так и не смог забыть. Этот запах. Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что он значил. Сера – запах смерти. Все сбылось гораздо позже. Все мы успели вырасти и разъехаться кто куда. Сначала погиб мой отец – утонул в океане. Потом мой младший брат разбился на мотоцикле. Сестру убило электричеством на заводе, где она работала. Через несколько лет от тяжелой болезни скончался мой старший брат. А два года назад умер мой младший брат – он поехал учиться за границу и заразился СПИДом… Остались только мы с мамой. Я здесь, она – в Японии, в лечебнице для душевнобольных. Она так никогда и не побывала за границей.

Я не рассказывал ей про свою свадьбу, потому что она все равно ничего не понимает. Конечно, мы навещали ее, и каждый раз она принимала Сасэко за мою старшую сестру. Но на самом-то деле, кроме меня, никого не осталось… Теперь я никогда не хожу в горячие серные источники – ненавижу запах серы.

Я больше не слышу голосов по ночам, но довольно часто вижу сны о своем детстве. Во сне я вижу своих братьев и сестру. Они спят, разметавшись на матрасах. Я слышу их дыхание. Кто-то сладко сопит. Кто-то скрипнул зубами. Их детские лица светлы и безмятежны. Но я уже знаю, что они мертвы, хоть и лежат тут, рядом со мной. И все-таки – мне приятно быть с ними. Пусть даже так. Пусть даже осознавая, что никого из них нет среди живых…

Когда я просыпаюсь утром – на моих щеках слезы. Ночью я побывал не в нашей милой комнате, а в братской могиле. В гробу… Я потерял их всех. Я бросил маму, отдал ее в лечебницу и сбежал на далекий остров.

«Невероятно…» – хотела сказать я, но не успела.

– Что значит «бросил маму»? – сказал Рюичиро. – Ты ее вовсе не бросил. Не надо себя обвинять понапрасну.

Я чуть было не повторила вслед за ним то же самое, но удержалась. Все равно мне не произнести это так же убедительно, как получается у Рюичиро. В конце концов, он – писатель. У него есть талант убеждать. В каждом его слове заключен мощный заряд энергии, которая заставляет собеседника верить, что изреченное – есть истина в последней инстанции.

– Как бы я хотел, чтобы ты был прав, – ответил на это Кодзуми.

– Попробуй взглянуть на дело иначе, – сказал Рюичиро. – Ты выжил. Отразил атаку. Слабый ген тебя не подкосил, ты избежал ранней смерти. Ты – победитель.

Сасэко молча кивнула. Кодзуми хмуро сказал:

– Да-да. Я победитель, понимаю. Но теперь я боюсь потерять Сасэко. Эта мысль не дает мне покоя. Я почти не сплю по ночам.

– А запах серы чувствуешь? – спросила Сасэко и, зажав в руке прядь своих длинных волос, помахала ею перед носом у Кодзуми.

– Нет. Только запах шампуня и соленой воды, – Кодзуми, как маленький, засмеялся собственной шутке.

И слава богу, а то наш разговор стал каким-то чересчур серьезным. Откровения Кодзуми будто материализовались в виде темной дымки, печально повисшей во влажном воздухе. Отсвет ночного кошмара, наполняющий мое сердце печалью и ужасом. Но тут Кодзуми внезапно наклонился ко мне и сказал:

– Мой младший брат – он сейчас здесь, рядом, – говорит, что у тебя была младшая сестра, и что она умерла.

Я, ничуть не удивившись, кивнула. Вполне возможно, что Рюичиро рассказал Кодзуми и Сасэко о Маю еще до того, как мы приехали на Сайпан. Впрочем, это совсем неважно. В том, что Кодзуми знал о моей умершей сестре, не было ничего странного. Мало того, что он сам потерял сестру и троих братьев, может быть, жизнь здесь способствовала развитию его необычных способностей. Впрочем, раньше люди в деревнях жили бок о бок со смертью и постоянно общались с умершими. И может быть, и теперь, если хорошенько поискать, отыщется немало таких, как Кодзуми.

– Кстати, эта твоя подружка, которая пыталась с тобой связаться в самолете, она чем-то напоминает твою сестру.

– Это вы о ком? – спросил Рюичиро.

– Об Эйко, – ответила я.

– А они действительно немного похожи, – сказал Рюичиро после небольшой паузы.

В первый раз за все время, что мы с Рюичиро были вместе, я вдруг почувствовала укол ревности из-за того, что Маю была с ним до меня. Но это чувство быстро прошло.

– Твоя подруга… Айко? Эйко?… Ее чуть было не зарезали. Какая-то женщина.

– Что?!

Кодзуми смотрел куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть кого-то, отсюда неразличимого. Потом он несколько раз кивнул, как бы соглашаясь с чьими-то словами.

– Его жена? Какая еще жена? – пробормотал он и потом уже в полный голос сказал: – Ах, жена! Все понятно. У твоей подружки был любовник, и жена любовника напала на нее с ножом.

– Она ее убила? – спросила я.

– Нет. Поранила.

У меня словно гора с плеч свалилась. Боже мой! В каком, оказывается, я была напряжении.

Кодзуми продолжал рассказывать. Честно говоря, это звучало как пересказ какого-то сериала:

– Она сейчас в больнице. Рана пустяковая, но потрясение было очень велико. Ей дали сильное успокоительное, и теперь она спит. Рана действительно несерьезная. Ей просто нужен отдых.

– Я так рада, что все обошлось, – сказала я. Мне хотелось верить каждому его слову. Да я и сама чувствовала, что Кодзуми не обманывает. Что все так и есть.

– Спасибо моему младшему брату, – улыбнулся Кодзуми.

– А с чего ты взял, что это твой брат тебе обо всем рассказывает? – холодно спросила Сасэко.

– А кто же еще?! – рассердился Кодзуми.

– Не знаю. Но никакого брата здесь нет. Я умею чувствовать духов, а сейчас совершенно никого не чувствую. И раньше никогда твоего брата не чувствовала.

– Ты хочешь сказать, что я вру?! Или ты снова меня дразнишь? – Было видно, что Кодзуми с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на крик.

– Послушай, – сказала Сасэко примирительно. – Ты же прекрасно знаешь, что духи не делятся с людьми такого рода информацией. И твой брат здесь совершенно ни при чем. Все, что ты только что нам рассказал про эту женщину, услышал ты сам. Без всякого брата. Духи, они ведь сами по себе. И вовсе не спешат делать нам добро. Ты разве забыл, что они не любят живых? С чего это кто-то, кто умер по собственной глупости, вдруг сделался таким человеколюбивым? Я не говорю, что нет духов-хранителей, – конечно, есть, но не надо путать их со святыми, ладно?

– То есть ты хочешь сказать, что мой брат сейчас не здесь, так? Что он в каком-то другом месте? – с грустью произнес Кодзуми.

Я посмотрела на Рюичиро. Мы с ним подумали об одном и том же: «Бог с ним, с этим братом. Главное, не надо ссориться!»

– Да нет же. Я хочу сказать совсем другое. Тебе вовсе не нужен твой брат, чтобы знать и слышать подобные вещи. Ты умеешь делать это сам. Это говорит твоя душа. Я понимаю, что тебе гораздо легче думать, что это кто-то другой тебе подсказывает, но нельзя же полагаться только на других. А вдруг в один прекрасный день какой-нибудь нехороший дух прикинется твоим братом и обведет тебя вокруг пальца? – сказала Сасэко с мягкой улыбкой.

– Я должен быть сильным, и мне помогают! Потому что, кроме меня, никого не осталось, – упрямо сказал Кодзуми. Выпитые коктейли подействовали, и теперь он разозлился не на шутку. Где это видано, чтобы жена спорила с мужем на людях? Куда это годится? Мало того – она еще и пытается убедить мужа, что его убеждения и верования на самом деле полная чепуха.

По его лицу было видно, что он еле сдерживается. Но голос Сасэко звучал так ласково, и вся она, залитая лунным светом, была такая мягкая и белая, что Кодзуми сдержался и больше ничего не сказал. Мы с Рюичиро тоже молчали.

Снова стал слышен гул людских голосов вокруг нас и рокот волн. Пламя свечи отбрасывало причудливые тени на наши лица. Джаз – команда вернулась с перерыва и начала разогреваться. Зазвучала громкая музыка. Перерыв явно не пошел им на пользу.

И в этот момент несколько женщин из местных – они сидели за столиками рядом со сценой – вдруг повернулись в нашу сторону и начали скандировать: «Са-сэ-ко! Са-сэ-ко!»

– Я так и знал, – сказал Кодзуми. – Всегда, когда мы сюда приходим, они не отпускают Сасэко, пока она не споет хотя бы одну песню. Сасэко у нас звезда. Звезда Сайпана.

Сасэко поднялась с места и, сказав нам: «Только одна песня…», двинулась в сторону сцены. Все присутствующие зааплодировали. В ответ на теплое приветствие Сасэко благодарно улыбнулась.

До того момента, как она начала петь, Сасэко оставалась той самой женщиной, которую я увидела в аэропорту. Она в точности соответствовала описанию, услышанному мною от Кодзуми во время нашей первой встречи в Токио. В ней не было ничего необычного. Я смотрела на нее – теперь она стояла у самой сцены – и даже немного завидовала ей. Как это здорово – иметь не только талант, но и многочисленных поклонников, восхищающихся твоим талантом. Джаз – команда на мгновение перестала играть. Воцарилась краткая тишина. Но тут же снова заиграла музыка. Раздались первые аккорды «Love me tender» Элвиса Пресли. Сасэко поднесла ко рту микрофон. Я обернулась посмотреть, как на все это реагирует Рюичиро, и с удивлением обнаружила, что он воспринимает все совершенно серьезно и буквально не сводит взгляда с Сасэко, всем своим сосредоточенным видом говоря: «Сейчас такое начнется!…»

«Ну, может, и правда начнется?» – подумала я, повернувшись к сцене. И тут-то все и началось.

Сасэко запела. Из динамиков полился ее мягкий глубокий голос, даже отдаленно не напоминающий пение ни самого Элвиса, ни уж тем более Николаса Кейджа. Эти звуки не были звуками человеческого голоса. Как будто где-то далеко – далеко мягко звонили колокола. Это была песня из сновидения. Пространство вокруг меня вдруг со страшной скоростью начало меняться… Все было так странно. Как-то очень по-простому, но в то же время невероятно изысканно и аристократично. Нахлынуло чувство томительной сладкой грусти, вызванное пониманием того, что это больше никогда не повторится. Никогда больше меня не подхватит эта фантастическая энергетическая волна, не захлестнет, не закрутит, не повлечет за собой…

Люди, сидевшие столиками, безмолвно слушали пение Сасэко. Несколько пар кружились в танце. Сасэко словно посылала какие-то сигналы в ночь, в темноту. От ее пения по воде пошла нежная, тихая рябь. Я еще не успела толком осознать увиденное, как со стороны океана налетел теплый влажный вихрь и завертелся между столиков, взметая в воздух белый песок. Я инстинктивно схватила Рюичиро за руку. Рюичиро кивнул. Кодзуми тихо сидел рядом с нами, словно не замечая происходящего.

Это неожиданное движение воздуха сопровождалось странным оптическим эффектом – на глаза как будто набросили тончайшую полупрозрачную ткань. Теперь казалось, что Сасэко стоит по ту сторону прекрасного фонтана, бьющего белыми струями. Все вокруг мягко подрагивало, трепетало, теряло очертания. Ее голос, впитывая влажность ночи, становился все более и более нечеловеческим…

… И это все, что я успела почувствовать. На большее моих слаборазвитых способностей не хватило.

Песня закончилась, и я чуть не заплакала от того, что она была такой короткой. Мне хотелось слушать пение Сасэко еще и еще… Теплый мощный вихрь тоже стих, песок улегся. Все произошло так быстро.

– Что это было? – спросила я у Рюичиро. – Это она силой голоса песок взвихрила?

– Нет. Это гости из океана пришли послушать песню.

– Ты серьезно?

– Не знаю… Но ты же видела, как воздух искривился.

– Видела. – Я кивнула, но его ответ меня не убедил. Ведь если это были духи, то почему мне не стало плохо, как днем?

В этот момент Рюичиро наклонился ко мне и быстро зашептал на ухо так, чтобы не услышал сидящий рядом Кодзуми:

– Честно говоря, у меня есть еще одно объяснение этого феномена. Но наша парочка, кажется, предпочитает версию с океанскими гостями.

Джазисты заиграли что-то более ритмичное. Сасэко положила микрофон и пошла от сцены к нашему столику. Какой-то местный старик перехватил ее на полпути, обнял за плечи и поцеловал прямо в губы. Она, обвив его шею руками, ответила ему тем же. Потом освободилась от его объятий и, наконец, подошла к нам.

– Ну, как? Понравилось? – спросила она, улыбаясь.

– Я ничего не успела понять, но это было восхитительно! – сказала я. – Жаль, что песня кончилась так быстро. Я с удовольствием послушала бы еще.

Не думаю, что эти слова вполне выразили то, что я думала и чувствовала, но никаких других в этот момент у меня не нашлось.

– Да-да. Я присоединяюсь к Сакуми в ее желании послушать еще несколько песен в твоем исполнении, – сказал Рюичиро с улыбкой.

– Давайте немного пройдемся, – предложила Сасэко.

Кодзуми, не говоря ни слова, встал со стула. Сейчас он казался еще более бледным, чем обычно. Честно говоря, выглядел он неважно. Мы пошли к выходу. Публика проводила Сасэко бурной овацией. Хозяин заведения взял с нас только половину той суммы, которая была указана в счете.

Выйдя из бара, мы прошли по берегу до домов, свернули в какой-то переулочек и довольно быстро очутились на той улице, где стоял наш отель.

– Давай пойдем в отель пешком. По-моему, нет ничего лучше ночной прогулки, – сказала я Рюичиро, и он согласно кивнул.

Значит, пришло время прощаться и расходиться по домам.

Обернувшись, мы с Рюичиро увидели, что Кодзуми и Сасэко довольно сильно отстали от нас и теперь стояли в тени одного из домов, оживленно жестикулируя и явно о чем-то споря.

В тот момент, когда мы к ним подошли, Кодзуми страшным голосом закричал:

– Потаскуха! Почему ты позволяешь этому старому пердуну целовать себя у всех на глазах?!

«Приехали», – подумала я.

– Ты пьян! – закричала в ответ Сасэко. – Приди в себя! Почему ты каждый раз закатываешь мне сцены? Я такая, какая есть. Я не могу измениться! Это жизнь, и ты мог бы уже привыкнуть.

Я посмотрела на Рюичиро. Он старался что-нибудь придумать, но, кажется, безуспешно. Потом он шепнул мне на ухо:

– У Кодзуми просто плохое настроение, вот он и ищет повода поскандалить.

– Когда он успел так напиться? – также шепотом спросила я.

Стоя посреди улицы, Сасэко и Кодзуми продолжали кричать друг на друга:

– Ты меня позоришь!

– Нельзя быть таким упертым!

– Почему ты хотя бы один раз не попытаешься меня понять?!

– Ты всегда делаешь все по-своему!

– Почему когда ты трезвый, то все нормально, но стоит тебе выпить, и ты как будто с цепи срываешься?!

Казалось, эта ссора никогда не кончится.

– Слушай, может, нам вмешаться? – спросила я.

– Не стоит. Они не маленькие, сами разберутся.

Я с сомнением покачала головой.

– Ладно, пошли спать, – сказал Рюичиро, и мы не спеша двинулись в сторону отеля.

– Зато им не скучно, – сказала я, в последний раз оглянувшись назад. Ссора продолжалась. – Сначала общение с духами, потом супружеское мордобитие, – живут полной жизнью.

– Да, веселые ребята, – согласился Рюичиро.

– А ты раньше слышал, как поет Сасэко?

– Один раз. Мы как-то втроем поехали в Гарапан и пошли там в караоке. Но сегодня ночью было здорово, правда? И эти гости из океана – я в первый раз такое видел!

– Ты про вихрь? Так что же это все-таки было?

– Не знаю. Но она довольно часто поет на берегу. Устраивает концерты, рассчитанные явно не на человеческую аудиторию. Знаешь, что мне сказал Кодзуми? «Там такая, говорит, сила! С человеческой вообще даже сравнивать нельзя!» Вот так.

– Он ее очень любит, правда?

– Очень!

– Но сегодня… это было нечто невероятное! Первый раз в моей жизни!

Я не шутила. Сегодня я действительно столкнулась с чем-то запредельным, из того же разряда, что голоса и видения, которые слышит мой братишка. Просто на этот раз оно приобрело форму песни. Ведь что такое настоящая песня? Коллективное чувство, сотканное из мириадов чувств, которые каждый из нас хоть раз в жизни, но испытал: запахи и слезы, прикосновение теплых любимых рук, неизбывное горе, свет и дыхание богов, всепожирающий огонь ада… И старик из местных понял это, как смог, и, как смог, отблагодарил за пережитое чудо, сам того не зная, став причиной супружеской ссоры.

Мы взяли у дежурного администратора ключ от номера и поднялись на этаж. Нас поселили в номер люкс с кухней и маленьким балкончиком, выходящим на улицу. Я немного постояла на балконе, посмотрела на город-декорацию. Такой маленький и переменчивый. Потом я пошла в гостиную и присела там на обитую красным бархатом кушетку. Рюичиро достал из бара две бутылки холодного пива, которым мы и завершили вечер. У меня было такое ощущение, что я прожила здесь всю свою жизнь.

Пока Рюичиро был в душе, я пыталась дозвониться до Эйко, но к телефону никто не подходил. Потом я сама приняла душ, и это отняло у меня последние силы. Мы с Рюичиро забрались в огромную кровать и просто легли обнявшись, как пожилая супружеская пара, у которой за плечами не одно прожитое вместе десятилетие. Перед тем как заснуть, я чмокнула его в щеку и, пробормотав: «Я очень устала», поплотнее прижалась к нему и поплыла в сон, ни на секунду не переставая чувствовать тепло его тела.

Пожалуйста! Пусть это тепло не исчезнет за ночь! Пусть оно останется со мной до утра. Я знаю, что когда-нибудь мы оба умрем, но, если можно, пусть я не буду знать о приближающейся смерти до самого последнего мгновения!

Я заснула сразу же после этой короткой молитвы. © Банана Ёсимото

Читать дальше: Банана Ёсимото. «Амрита» (Книга вторая)

Магазинчик MIUKIMIKADO.COM

Похожие записи на сайте miuki.info: