Кобо Абэ. “Тайное свидание”

Тетрадь II

В четыре часа сорок три минуты утра меня поднял телефонный звонок жеребца.

В противоположность моему скверному — из-за недосыпа — настроению, жеребец в это утро был в прекрасном расположении духа, не хуже, чем вчера. Побежку определенно не узнать, научился, сколь это ни прискорбно, не топать копытами. Ширина и ритм шага правой и левой пары ног совпадают в точности, и хотя ноги каждой пары ударяют в землю не всегда одновременно, все равно получается ощущение слитности. Лучше же всего то, что он больше не раскачивается и не гнется в корпусе. Если бы не некоторая скованность, выглядел бы настоящей цирковой лошадкой. Правда, есть у него еще привычка размахивать руками, чтобы держать в равновесии верхнюю часть туловища, и хорошо бы ему от этой привычки избавиться. А то, ну точно фантастическое существо о шести конечностях.

Вид жеребца, который, прекратив тренировку и обмахиваясь подолом майки, бодрым шагом приближался ко мне, был торжественно-вопрошающим. Ясно: он хочет услышать от меня похвалу его успехам, но я упорно молчал. Передав ему бутерброды и термос, официальным тоном доложил, что записки еще не закончены.

Но жеребец проявил живейший интерес даже к этой первой, неоконченной, тетради и отобрал ее у меня, сказав, что хочет внимательно прочесть записки, как только выдастся свободная минута. Взамен я получил деньги на вторую тетрадь.

Я прямо заявил:

— С меня достаточно. Гоняться за самим собой можно до бесконечности. Мне кажется, я не обязан участвовать в сделке, когда условия оплаты не оговорены.

Жеребец немного растерялся, внимательно просмотрел последние страницы и, почесывая пальцем лоб, ответил:

— Догадались, значит? Ну что ж, усомнились вы правильно, записки эти можно считать своего рода тестом на интеллект. Только вот насчет цели этого теста вы, видимо, ошибаетесь. Когда ставится вопрос о преданности, имеется в виду ваше отношение к жене, и ничто иное. Надлежит прежде всего установить, на что вы готовы ради того, чтоб отыскать жену, а иначе…

— То-то и мерзко! — Я не собирался отступать. — Моя жена не такой человек, чтобы ни с того ни с сего пропадать без вести, и, уж коль скоро она исчезла, для меня вполне естественно было броситься на поиски. А вам доверять я больше не могу из-за всех ваших махинаций.

— Ну-ну, не преувеличивайте. — Переместив центр тяжести на задние ноги, он скрестил передние и, приняв вовсе не лошадиную позу, налил себе вторую чашку кофе. — Единственное, к чему я стремился, — это, по мере моих сил, помочь вам.

— Но как?

— Как, говорите? Ну хотя бы дать вам ключ к загадке: каким образом могла ваша жена исчезнуть из приемного отделения, когда все входы и выходы были заперты.

— И в чем этот ключ?

— Вам не кажется, что вы многое пропускаете мимо ушей?

— Оставьте этот тон.

— Я имею в виду самое начало первой кассеты.

— Ах, вот вы о чем, я и сам ломал над этим голову. Сделал даже соответствующую запись в тетради, но, во-первых, тогда никому еще не было известно, кто я такой и зачем пожаловал, однако…

— Вы имеете в виду разговор на улице с хозяйкой посреднической конторы Мано?

— Да, именно с того момента за мной началась слежка, что — как ни крути — очень странно. Тем более с этим совершенно расходятся объяснения охранника насчет подслушивающих устройств, как-то связанных со мной…

— Ошибаетесь. Подслушивание не велось за вами как таковым. В принципе все разговоры посетителей посреднической конторы перехватываются в кабинете общей предварительной диагностики. Чтобы собрать о вас необходимый материал, я обратился к архивариусу кабинета предварительной диагностики, и он любезно предоставил мне все данные. Сравните их с записью, сделанной охранником, — даже качество звука совершенно иное. Сейчас, я думаю, самое время вам узнать, что представляет собой клиника. Совместить полную перестройку методов лечения с усовершенствованием управления клиникой чрезвычайно сложно. Взять хотя бы знакомых вам посредников — это крайне нежелательное, но в наших условиях неизбежное зло.

В качестве недавнего примера жеребец рассказал случай, приключившийся с одним больным. Мужчина средних лет стоял на остановке и ждал автобуса, мимо проезжала на велосипеде девушка: одна рука на руле, в другой — прозрачный полиэтиленовый пакет, а в нем штук пятьдесят яиц. Она, наверно, была новичком и ехала неуверенно.

Навстречу ей несся тяжелый грузовик, сзади ее обгонял другой. Поравнявшись, они бы заняли всю проезжую часть. Мужчина рассчитал на глазок, что встретятся они именно в той точке, где находится велосипедистка. Он живо представил себе, как девушка выворачивает велосипед прямо на телеграфный столб и пакет ее ударяется о стену дома. Пятьдесят яиц разом разбиваются, превращаясь в комок желтой слизи. Ему стало дурно, и, опустившись на корточки, он потерял сознание. (Для справки — грузовики благополучно разминулись, не задев девушку, а в полиэтиленовом пакете лежали не яйца, а шарики для пинг-понга.)

Через тринадцать минут прибыла машина «скорой помощи». Это случилось днем, и потому приемом больных вместо врача клиники занимался посредник X. Результаты его осмотра, передававшиеся по радио в кабинет общей предварительной диагностики, с интересом слушали врачи шести отделений, ожидающие доставки больного. Это были представители специализированных отделений: периферийного кровообращения, внутренней секреции, клеточного метаболизма, нейрохирургии, медикаментозной интоксикации, нервных окончаний органов чувств.

Согласно установленным правилам, посредник должен убедить больного следовать всем указаниям, поступающим из кабинета предварительной диагностики. Но в случае если у больного или его семьи есть какие-то пожелания, посредник обязан считаться с ними, и больной нередко доставляется в так называемые общие отделения: терапевтическое, хирургическое или неврологическое. Нельзя, разумеется, порицать больного за то, что он не может точно назвать свою болезнь, но это очень затрудняет работу специализированных отделений. Не исключена, правда, и такая крайность, когда все больные — это врачи и медсестры, которые ложатся в клинику из чувства долга. Быть может, превращение общих отделений в отделения предварительной диагностики — недостижимый идеал, но в интересах дела гораздо разумнее было бы перестроить, а возможно, и упразднить специализированные отделения, задыхающиеся от наплыва больных. Пользуясь социальными завоеваниями, больные требуют все больше благ и услуг, и эта их борьба с каждым годом все глубже загоняет клинику в трясину.

Однако случай с мужчиной средних лет предоставил сотрудникам специализированных отделений редкую возможность — больной находился в коматозном состоянии и с ним не было никого из членов семьи. Кроме того, по свидетельству очевидцев (никто из них даже не предполагал, что виновницей всего была велосипедистка с пакетом яиц), мужчина потерял сознание по непонятной причине, не такой уж пожилой, крепкий на вид, не было у него ни судорог, ни конвульсий, но он никак не выходил из коматозного состояния, и каждое отделение считало его своим больным. Обычно после непродолжительных консультаций достигалось соглашение, но в тот день все запуталось и ни одно отделение не шло на уступки; в конце концов вспыхнула отвратительная ссора: люди обзывали друг друга бабниками, корили неумелой игрой в шахматы.

Ну, а посредник без ответа отделения предварительной диагностики не имел права заполнять историю болезни; он нервничал, не зная, как быть, время шло, а состояние больного вдруг резко ухудшилось, вскоре последовала клиническая смерть. И он стал желанной добычей отделения реанимации.

Там его вернули к жизни. Но поскольку врачей-реаниматоров совершенно не интересует живой больной, после того как он выразил им свою признательность, его оставили без всякого присмотра, и вновь началась агония. Тут реаниматоры снова взялись за дело; и так, который уж день больной, то умирая, то оживая, только и успевает выразить признательность врачам.

— Но как все это, по-вашему, связано с исчезновением моей жены?

— Ничего подобного я не говорил.

— Нет, говорили. Вы сказали, будто запись в начале пленки может оказаться ключом к загадке приемного отделения.

— Нет, речь идет не о первом большом эпизоде. Раньше… Короткая сцена — секунд на десять. Она там есть.

— Нету ее.

— Значит, прослушали. Пропустили, сочтя обычным шумом. Вернетесь домой, послушайте пленку как следует еще разок.

— И что же я услышу?

— Сперва послушайте, потом попробуем разобраться вместе.

— Если, как вы утверждаете, есть конкретная улика, нужно действовать без промедления, к чему тратить попусту время на эти мои записки…

— Медлите-то вы сами. Уж нет ли причины, заставляющей вас топтаться на месте? Не сами ли вы нажали на тормоза?

— Вы чересчур подозрительны.

— Допустим. У вас-то одно на уме — послать спасательное судно кораблю, исчезнувшему после сигнала SOS. Но ведь можно еще и зажечь прожектор на маяке. Действие само по себе превосходно, но медведь, идя на добычу, не станет, подобно собаке, метаться и лаять. Освещая заблудившемуся путь к дому, и впрямь можно ему помочь. Я хочу одного: пусть эти записки станут для вашей жены путеводной нитью, и она к вам вернется. Понимаете? Напрасен ваш труд или нет — об этом можно будет судить лишь по его результатам.

Не то чтобы он убедил меня, но здорово припер к стене. Я разозлился, но возразить было нечего; пожалуй, теперь я понял психологию человека, осознавшего свою вину и жаждущего признаться в содеянном. Расставшись с жеребцом, я вернулся к себе и поставил первую кассету. И убедился: если слушать ее, как советовал жеребец, можно и впрямь различить весьма подозрительные вещи.

Я отправился за второй тетрадью в подземный Торговый центр главного корпуса клиники, потом поднялся в лифте на самый верхний этаж и заглянул в кабинет заместителя директора. Секретарша только что пришла. Взяв у нее две таблетки успокоительного и ключ, я пересек коридор и вошел в кабинет главного охранника. Мне хотелось увидеть схему расстановки микрофонов для подслушивания в приемном отделении. Оказалось, микрофоны есть только в аптеке. Наверно, если поточнее определить местоположение микрофонов, удастся понять и природу загадочных шумов. Я был слегка возбужден. Избавясь наконец от назойливой болтовни секретарши, выспрашивавшей, как выглядит жеребец, я поспешил вернуться в свою комнату.

Для начала начертил план приемного отделения, включая помещение аптеки. Нанес на план микрофоны. Мысленно перенесясь туда, прослушал несколько раз первые метры пленки. Потом, исходя из двух факторов — времени и направления, — начал подбирать наиболее благоприятное звучание и громкость. Сначала был только шум, но постепенно звуки начали оформляться, обретать смысл.

* * *

Стук ветра в окно аптеки… впрочем, ветер начался лишь под утро… быть может, шумит холодильник… шорох приближающихся шагов… шарканье туфель на резиновом ходу… шаги приближаются нерешительно и вдруг становятся резче… нет, это прекратился посторонний шум… шаги, как и прежде, приближаются нерешительно… может ли звук сам собой оборваться столь внезапно?.. послушаю еще раз… неужели почудилось? Нет, похоже, кто-то забавляется дверцей аптечного шкафа, открывая и закрывая ее… шум шагов умолк… через секунду раздался скрежет металла… вслед за ним совсем рядом — резкий звук падения тяжелого предмета…

* * *

Итак, я снова начал писать. Да у меня и не было иного выбора: надо выполнять соглашение. Жеребец действительно что-то знает. Даже из того, что все эти звуки специально записаны в самом начале кассеты, ясно: он располагает сведениями куда более обширными, чем я. Нет, пожалуй, это нечто большее, чем обычная информация.

Беспокоит одно — как будут использованы мои донесения. Каков истинный смысл, таящийся за метафорой — путеводная нить, помогающая жене выбраться из лабиринта и вернуться домой. Ужасно, если все будет зависеть от моих расследований. Когда пойду отдавать вторую тетрадь, нужно выдвинуть свои условия. Пусть больше не дурачит меня, а лучше честно объяснит, для чего понадобились ему мои записки, и гарантирует мне право уничтожить страницы, которые могут свидетельствовать против меня или выставить меня в неблаговидном свете.

Кабинет главного охранника — размером и обстановкой — был точной копией кабинета заместителя директора. Рядом с входом еще одна дверь, в соседнюю комнату — кабинет секретаря; на противоположной стене большое окно с двойной рамой, обеспечивающее свет и тишину. Такие же, как в кабинете заместителя директора, кресла для посетителей на металлических ножках, обтянутые черной искусственной кожей. Но на этом сходство кончалось. Кабинет заместителя директора отличался предельной лаконичностью. Кроме висевшей в рамке акварели с изображением случки лошадей, все — от ковра на полу и до пластмассового календаря — было выдержано под цвет стен в серовато-голубой гамме. Здесь же царил невообразимый беспорядок. Все стены были покрыты панелями разной величины с приборами и переключателями, между панелями тянулись во все стороны или свисали пучки разноцветных проводов, на полу валялись инструменты и детали. Будь в кабинете хоть какой-то порядок, он походил бы на радиостудию или электронно-вычислительный центр, но сейчас, весь загроможденный, он напоминал склад электрооборудования.

Мужчина в белом халате, сидевший спиной к двери низко склонясь над рабочим столом у окна, повернулся на вертящемся стуле и снял наушники.

— Мы уже с вами встречались. Простите, что не представился, — я исполняю обязанности главного охранника.

Это и был тот коренастый толстяк, водитель белого фургона, приезжавший за врачом вместе с заместителем директора. Но мужчина, вместо того чтобы успокоиться, встретив знакомого человека, стал еще более подозрительным. Слишком уж много совпадений.

Как бы угадав его мысли, главный охранник заговорил снова, скороговоркой — так что невольно чувствовалось, как напряжены его голосовые связки:

— Нет, нет, можете не представляться. И никаких объяснений не нужно. Я все о вас знаю.

— Тогда почему…

Главный охранник, подняв пухлую ладонь, остановил мужчину. Он взял черный аппарат, стоявший сантиметрах в пяти от стола, и включил его. Послышался звук, похожий на комариный писк. Торжествующе ухмыляясь, главный охранник привстал и через стол направил аппарат на мужчину. Комар превратился в овода, а над левым карманом пиджака мужчины затрещал, резанув слух, электрический разряд.

— Что там у вас? Выньте, пожалуйста.

— Это…

— Знаю-знаю, взятое напрокат женское платье.

Пронюхал, никуда не денешься. Мужчина неохотно достал оттопыривавший карман бежевый сверток. Главный охранник привычным движением снял пояс с платья, ногтями открыл тайничок на пряжке и вынул ртутную батарейку. Аппарат сразу умолк.

— Потрясающе.

— Ультракоротковолновый передатчик. Вы носили его с собой и потому — что бы ни делали — были у меня как на ладони. Знай вы об этом, не стали бы так удивляться. Теперь понимаете, почему мы прибыли на «скорой помощи» чуть ли не в момент происшествия.

— Хитро придумано. Но тогда и старик из посреднической конторы, похожий на бывшего фокусника…

— Он здесь ни при чем. В посреднической конторе этим не занимаются. В платья и украшения, выдаваемые напрокат, заранее вмонтированы миниатюрные передатчики.

Главный охранник, слегка оттолкнувшись от пола каблуками, повернулся на стуле и, словно управляя автомашиной, начал орудовать кнопками и рукоятками на большой панели, установленной у левой кромки стола. Тотчас появились скрытые в стене катушки пятидесяти четырех магнитофонов — девять в высоту, шесть в длину — и чуть не все разом пришли в движение; одни вдруг замирали, другие начинали крутиться, но закономерности их вращения он не уловил.

В углу комнаты вдруг послышался шепот. Это явно была запись. Но откуда исходят звуки, было не ясно, и это очень усиливало эффект присутствия. Суть разговора не имела значения; неведомые мужчина и женщина сводили свои денежные счеты так откровенно, что даже слушать их казалось постыдным. Здесь, наверно, играло роль высокое качество динамика и усилителя, но и не только это. Наверно, имело значение и то, что диалог ведут два человека, а недоговоренности, эллипсисы [Эллипсис (от греч. eleipsis) — пропуск структурно необходимых элементов речи, обычно легко восстанавливаемых по контексту.], не позволяют проникнуть в разговор постороннему.

— Пустяки… Увод по схеме ве-три…

Выключив звук, главный охранник объяснил, в чем дело. Когда в посреднической конторе берут напрокат платье, цель, за редким исключением, одна — увод. Кстати, и мужчину заподозрили было в намерении совершить увод, то есть увести больного из клиники за ее территорию или увлечь за рамки дозволенного поведения.

Стационарные больные, как правило, не имеют одежды для выхода из клиники. Свидания разрешены либо в палате, либо в специальном помещении, и желающим свободно покидать клинику лучше всего оставаться амбулаторными больными. Когда больной одинок — это полбеды, но если одежду тайком проносят семейному человеку и тот покидает клинику, у супруги его или, соответственно, супруга невольно рождаются подозрения, приводящие к конфликтам в семье.

Но кто же они, эти посетители, которые, запасясь всем необходимым, вплоть до взятой напрокат одежды, приходят повидаться с больными? Конечно, прелюбодеи. А сами больные, скорее всего благодаря своему алиби — отсутствию одежды, позволяющей выйти из клиники, — наглеют, и, по имеющимся сведениям, прелюбодеи среди стационарных больных составляют, независимо от пола, три с половиной — четыре процента. Для тайных свиданий со стационарными больными как раз и предусмотрена выдача одежды напрокат.

Когда проблема с одеждой решена, возникает новая — место свидания. Если необходимо простое удовлетворение физиологической потребности — любое место годится. Главное здание клиники и площадь перед ним с двух сторон окружает кленовая роща, где находится больничное кладбище. Там много тени, могильные плиты ровные, и за десять минут туда можно добраться от самого дальнего корпуса. Правда, на кладбище масса сороконожек, а в почве обнаружены столбнячные палочки, и приходится остерегаться резких движений, чтобы невзначай не оцарапаться. Всем, кто опасается этого — иные вдобавок еще стесняются посторонних взглядов, — желательна крыша над головой. Благо в городском массиве, который вклинивается в больничную территорию между административным и амбулаторным корпусами, жадно распахнули свои пасти с десяток гостиниц.

Вся эта картина, изображенная главным охранником, отлично видна из окна его кабинета. Низину, зажатую между двумя возвышенностями, прорезает идущая к морю с северо-востока четырехрядная автострада, которая, нырнув в туннель под седловиной, исчезает. По обочинам ее теснятся магазины, конторы, многоквартирные жилые дома, и граница между городским районом и территорией клиники никак не обозначена. Административное здание — весьма заурядной архитектуры — прочно покоится на четырех квадратных опорах, тонких и высоких, амбулаторный же корпус вздымается на холме этакой странной глыбой, напоминающей старинный военный корабль. Из окна можно было проследить весь путь, пройденный мужчиной вслед за дежурным врачом. Сначала, огибая внутренний контур седловины, он дошел до автострады, отделяющей городской район от территории клиники, потом по подземному переходу вышел к морю и, поднявшись по глубоко прорезавшей склон дороге, в конце которой стоял Дзидзо, бог — покровитель детей и путников, добрался наконец до вершины холма. Увы, даже из кабинета главного охранника не видно, что же находится за холмом. Гостиницы скорее всего в той стороне, где горбится под тяжестью ветвей гималайский кедр, осеняющий слева наружную стену комнаты, в которой я пишу сейчас свои записки. Ну а эти пустующие дома на земле, предназначенной для расширения кладбища, — о них, по словам главного охранника, все, кто ими пользовался, отзываются с похвалой. Это и впрямь прекрасное место для тайных свиданий, правда, пока доберешься туда, семь потов сойдет, да и такой роскоши, как уборная, там не сыщешь.

Главный охранник и заместитель директора весьма заинтересовались поведением прелюбодеев и решили установить в «перспективных» местах подслушивающие устройства. Совершенно случайно они сразу добились такого успеха, на который никак не рассчитывали, и пристрастились к подслушиванию. Но далеко не всегда в тех местах, где была установлена подслушивающая аппаратура, попадалась дичь, на которую они охотились. Однако установить аппаратуру повсюду, где были возможны тайные свидания, оказалось нелегким делом. Слишком много возникало препятствий — сложность контрольной аппаратуры, большой расход источников питания, обременительность их замены (при непрерывном использовании их хватало на восемьдесят часов). Методом проб и ошибок они в конце концов пришли к соглашению с посредниками и стали заранее вделывать в выдаваемую напрокат одежду миниатюрные ультракоротковолновые передатчики. С тех пор удается с высокой точностью вести наблюдение за самыми деликатными любовными ситуациями.

— Не знаю, какая у вас цель, но затея ваша весьма дурно пахнет.

— И это говорите вы, человек, спрятавший в заднем кармане брюк вещь, украденную из комнаты врача.

Мужчине нечего было возразить, и ему осталось одно — защищаться. Интересно, насколько серьезны намерения главного охранника помочь ему в поисках жены? Желая показать, что он торопится, мужчина взглянул на ручные часы, но тот и глазом не моргнул. Большим пальцем он указал через плечо на пятьдесят четыре магнитофона, выстроившиеся у него за спиной, и с важным видом продолжал свой рассказ:

— Сейчас уже организовано общество любителей звукозаписей тайных свиданий, насчитывающее более четырех тысяч человек, ежемесячный взнос в две тысячи иен дает право на прослушивание одной магнитофонной записи в месяц. Годовая выручка составляет примерно сто миллионов иен. Для нас это весьма существенный источник дохода. Он позволил нам приобрести высокопроизводительную копировальную машину, а в конце прошлого года мы закупили небольшой компьютер и теперь имеем возможность автоматически записывать на пленку какие угодно любовные ситуации. Едва в конторе посредника объярится посетитель, задумавший осуществить увод, оттуда в кабинет главного охранника сообщается по телефону шифр передатчика, вмонтированного во взятую напрокат одежду. Когда шифр введен в компьютер, от шороха снимаемой одежды приходит в действие транслятор звукоосцилляционного типа и начинается автоматическая запись на один из магнитофонов в этом кабинете. Имеющаяся сейчас аппаратура в состоянии обслужить даже общество в восемь тысяч членов… Но у вас уникальный случай. — Главный охранник вдруг понизил голос и взглянул на стол с толстой пластиковой доской. Потом поднял оценивающий взгляд на мужчину. — Уводы начинаются обычно не раньше двух часов дня, а вы пришли так рано, что оказались первым. Я почему-то не захотел полагаться на автоматическую запись и все прослушал самолично, а вышло вон как удачно, да и вообще…

Решив, что наконец-то поток начал входить в нужное русло, мужчина осторожно попытался направить его:

— Не знаю. По-моему, я, наоборот, опоздал.

— Не хнычьте. — Засмеявшись, главный охранник сложил губы колечком и стал похож на умиротворенного зверя, спрятавшего клыки. — Если вы имеете в виду состояние того врача, то оно все еще неважное. Но я пока не собираюсь обвинять вас в непреднамеренном нанесении ему телесных повреждений или в незаконном вторжении в его квартиру.

Как бы ненароком, но, разумеется, с умыслом он сыпал соль на раны мужчины. Своим смехом он его не обманет.

— Что же мне оставалось делать? Я пришел в клинику, сам не зная, как быть, и если охранник, единственный свидетель происшедшего, сказал нечто похожее на правду…

Мужчина вынул из пачки шестую за сегодняшний день сигарету.

— Курить воспрещается, — бесстрастно предупредил хозяин кабинета. — С охранником мы разберемся. По отношению к нему приняты соответствующие меры. Должно быть, на имя заместителя директора клиники уже поступили его письменные показания — давайте узнаем?

Главный охранник нажал кнопку селектора и вызвал управление.

Оно находилось в подвальном этаже того же здания, сотрудники его занимались охраной — восемнадцать человек круглосуточно, в три смены, несли службу. Доставка членам общества магнитофонных записей, сбор членских взносов, привлечение и оформление новых членов, регулярное патрулирование мест свиданий, срочные вызовы в случае драк или ограблений — в общем, работы у них немало. Одна лишь замена источников питания подслушивающей и трансляционной аппаратуры в количестве почти двухсот пятидесяти единиц чего стоит! Быстроногие парни по двое (нередко им приходится залезать на плечи друг другу) вынуждены рысью обегать свой участок. Наверно, из этого управления была и пара стриженых молодцов в спортивных трусах, пробежавших мимо, когда он в ожидании врача мочился возле закусочной, один еще ткнул его в бок. Причинять зло они не собирались — видно, получили по радио приказ главного охранника и прибежали взглянуть, как выглядит мужчина.

Эти двое, как и все связанные со службой вне клиники, являются больными трех отделений — отоларингологического, дерматологического и неврологического, многие из них увлекаются каратэ и дзюдо.

Загудел зуммер селектора — главному охраннику отвечали на его вопрос, речь отрывистая, как у студента. Когда охранника направили туда, он взял свои показания с собой. Мужчина не понял, куда направили, и главный охранник пояснил: в лабораторию лингвопсихологии, где должны были проверить на детекторе лжи правильность его показаний.

Главный охранник решил позвонить в лабораторию лингвопсихологии и выяснить результаты проверки. Ему ответили: детальный анализ еще не закончен. Но можно вполне предположить, что тот в основном рассказал правду.

— Супруга заместителя директора. — Главный охранник произнес эти слова осторожно, точно боясь проговориться, и положил трубку. — Сейчас она живет отдельно. Обслуживает детектор лжи — весьма влиятельный человек.

— Выявились ли благодаря его показаниям какие-то новые факты?

— Вряд ли. — Главный охранник глянул на оборотную сторону пряжки взятого напрокат платья. — Ваш кодовый номер М-73Ф, неплохо бы его запомнить. Пользуясь этим шифром, вы в любое время сможете отыскать на магнитофонной ленте касающиеся вас записи. Есть ко мне вопросы? Кажется, вы получили вполне достоверные сведения.

— Шутка ваша неуместна. Мне рассказали лишь фантастическую историю, будто человек исчез из такого места, откуда исчезнуть немыслимо. Возможно, сведения о том, что никаких сведений нет, и есть достоверные сведения, но тогда…

Зазвонил телефон. Поступило сообщение: предстоит второй (или, не считая мужчины, первый) увод за день. Смуглая крупная женщина лет тридцати двух — тридцати трех взяла напрокат следующую одежду: дорогую спортивную рубашку и брюки для худого и рослого молодого человека. Включая компьютер, главный охранник со вздохом прошептал:

— Сколь велика пропасть между тем, что слышишь, и тем, что видишь. Какое разочарование, едва услышанное и увиденное сольются воедино.

Мужчина, не вставая с кресла, подался вперед. Казалось, все волоски на его теле встали дыбом, словно шерсть разъяренной кошки.

— Выходит, весь вопрос в том, поможете вы мне или нет?

— А куда денешься — протекция самого заместителя директора. — Главный охранник выставил вперед подбородок и тыльной стороной ладони провел снизу вверх по толстой, налитой шее. — Как видите, в этом кабинете обычно нахожусь я один. Лишь изредка заходит кто-нибудь, имеющий отношение к нашей работе. Дело в том, что поступающие сюда сведения слишком сильно воздействуют на психику. Вы, пожалуй, первый человек, не связанный с клиникой, которому было дозволено войти сюда.

— И тем не менее, если я не нападу на след жены, мне не выбраться из тупика.

— Все будет зависеть от вашего усердия.

— Господин заместитель директора считает, что хорошо бы поговорить и с уборщицами…

— Бесполезно. Прочитав показания охранника, вы сразу поймете, каков порядок смены ночного и дневного дежурных. Вход для служащих отпирается, лишь когда дневной охранник несколько раз тщательно проверит помещение и убедится, что никого нет. Естественно, при этом не бывает свидетелей — факт, не подлежащий сомнению.

— Что же мне делать? — Мужчина едва не кричал в голос. Опершись о подлокотники, он стиснул пальцы. Главный охранник снова, сложив губы колечком, смеялся. На его жирном лице под глазами выросли сдобные пышки.

— Хорошо, я предоставлю вам на время соседний кабинет воспроизведения. Думаю, возражать не будете? Став как бы сразу десятками человек-невидимок, вы сможете рыскать по всей клинике. — Главный охранник взял с полки под рабочим столом накрахмаленный до хруста белый халат и ловко спорол ножом две из трех нашитых на груди черных полосок, оставив одну. — Возьмите, пока ваш статут не будет установлен официально. Он вам пригодится, чтобы пользоваться столовой. — Звук расправляемой крахмальной ткани ласкал слух. В плечах халат ему широк, но по длине в самый раз. Главный охранник подвел мужчину к двери в стене между аппаратурой, открыл ее и впустил в соседнюю комнату.

Вначале мужчина почувствовал, как неведомые тиски сдавили его чуть не до боли. Точь-в-точь будто он спускался на парашюте. Правда, сам он никогда с парашютом не прыгал. Видел, как прыгают, лишь в кино и по телевизору. Так называемые затяжные прыжки, когда человек, не раскрывая парашюта, с лицом, искаженным давлением воздуха, распластавшись, точно насекомое на несуществующей ветке, стремительно несется к далекой земле, напоминающей кадр аэрофотосъемки. Нет, это уже не падение, а отрешение от всего сущего. Сам не испытав ничего подобного, он тем не менее считал, что способен понять такое состояние: ведь оно сродни ощущению, охватывающему человека, внезапно пробудившегося от сна.

Звон катящейся по кафельному полу бутылки… голос женщины средних лет, раздраженной шумом кондиционера… дыхание испуганного человека неопределенного возраста и избитые фразы мужчины, холодные и недобрые… торопливое шарканье комнатных туфель… чья-то брань из-за того, что выстиранное белье никак не сохнет… «Ладно-ладно, сказано ведь, именно поэтому». «Может, все к тому и идет». «Что, если отказаться, а?» «Да, да, чудное местечко». Плеск воды, льющейся в стакан из крана… грохот прыгающей по лестнице жестянки… тяжелое дыхание женщины, сдавленный смех… шорох разрываемой бумаги… замирающий и вновь возникающий свист, будто сквозняк… мяуканье котенка… «Так что же сказать? Ну, ладно»…

* * *

Благодаря специальной шестиканальной записи на одной дорожке в левом и правом наушниках слышны одновременно по три звука, а всего их — шесть, никак не связанных между собой. Значит, надо настроить свои нервы на восприятие всех этих звуков. Одни продолжались довольно долго, другие умолкали через две-три секунды. Попадались назойливые сцены, то исчезавшие, то начинавшиеся вновь, но были и звуки, которые, промелькнув, не повторялись ни разу. Вероятно, материал для записи отбирал компьютер. С ним, скорее всего, соединили особое устройство, с помощью которого в ответ на мгновенные изменения характера и силы звука включался специальный транслятор, и, если звучали человеческие голоса при модуле напряжения голосовых связок ниже трех и двух десятых или другие естественные звуки, при определенном повторе ритма и высоты запись через три секунды автоматически прекращалась. Модуль напряжения голосовых связок — это числовое выражение физиологической реакции, соответствующее психическому напряжению, а повтор естественных звуков находится в обратной зависимости от действий человека, совершаемых на их фоне. Таково, по-моему, объяснение всей этой системы.

Она, при ограниченной емкости каналов, позволяла следить за превосходящим — и намного — ее пропускную способность числом источников звуков. За последний год количество трансляторов достигло двухсот четырнадцати, один транслятор принимает сигналы в радиусе примерно ста метров и при емкости восьми каналов может одновременно действовать в тысяче семистах двенадцати цепях — тем самым, вся территория клиники находится под наблюдением.

Цель мужчины — внимательно вслушиваться в каждый из шести поясов времени, которые движутся короткими скачками, переплетаясь между собой, и попытаться выловить хотя бы осколочек голоса жены. Услыхав знакомый голос, он остановит ленту и, прокручивая ее, воспроизведет голос сколько угодно раз. Затем, изучив сигналы, обозначенные в начале заинтересовавшей его записи, он сможет узнать номер транслятора, через который она прошла, и с достаточной степенью вероятности установить место расположения данной подслушивающей аппаратуры.

Напрягая все свои нервы, мужчина слушал. Кто-то учел, наверно, что ему потребуется много времени, — окна были занавешены тонкими черными шторами и даже предусмотрительно поставлен диван с подушками. Хорошо бы такая забота помогла найти жену. Но покуда, увы, никакая забота не может избавить его от тревоги, да и возможно ль поймать блоху волейбольной сеткой. Какие бы беды ни обрушились на мужчину, для клиники они были лишь мелкими неприятностями постороннего, чуждого ей человека. Будь система наблюдения и в самом деле столь всемогущей, как изобразил ее главный охранник, мужчине было бы впору благодарно склониться перед великодушием, с каким открыли перед ним ворота крепости. Он не был настолько высокого мнения о себе, чтобы предположить, будто все это подстроено с единственной целью обмануть его, но в то же время не мог не думать, что все-таки его обманывают. Волей-неволей ему пришлось сделать вывод: главное сейчас — броситься в лобовую атаку и любой ценой добыть информацию.

Но все новые и новые звуки, независимо от его сомнений и тревог, словно глумясь над мужчиной, раздавались немолчною чередой. Слабая надежда, что вот в следующее мгновение все и случится, побеждала неуверенность мужчины и удерживала его в кресле. Ему казалось, будто самые разные звуки и голоса нарочно дразнят его, показывая только кончик путеводной нити. А может, ощущение это порождалось его собственной жаждой найти, отыскать эту путеводную нить или в самих звуках изначально таилось нечто загадочное. Итак, на него обрушился водопад звуков. Покорность, раздражение, недовольство, оправдание, насмешка, намек, зависть, брань… и, наконец, сдобренная всем этим непристойность. Особенно непристойным бывал шепот. Когда стыд прикрывается маской любопытства, человек как бы выворачивается наизнанку, превращаясь в свою противоположность. Синдром острого отравления подслушиванием. Разрушение связей с внешним миром, когда все поле зрения сведено к узенькой полоске, вызывает головокружение, напоминающее болезненную боязнь высоты. Мозаика времени, когда ты можешь сосуществовать, но не способен на сопереживание. Нечто напоминающее кромешный мрак.

* * *

Видимо, слух значительно пассивнее зрения. Стоит закрыть глаза — и гигантский танкер водоизмещением в пятьсот тысяч тонн моментально исчезнет, а от писка одного-единственного комара не убежать. И наоборот, один-единственный морской желудь, прилепившийся к танкеру, легко различим, а если хочешь в уличном шуме распознать чьи-то шаги — это потребует огромных усилий и вызовет огромную усталость.

Кажется, конец близок. Будто на голову надвинули свинцовый колпак — шея затекла, глаза налились кровью, кровь застучала в висках.

Вдруг мелькнула мысль: а что, если жена вернулась домой и ждет его? Да… так и есть… встревожась, что его до сих пор нет дома, она, наверно, звонит всем, кто, как ей кажется, может знать, где он. Мужчина взглянул на часы — почти половина седьмого. Значит, он уже целых пять часов сидит в этой комнате. Позвонив в фирму, он предупредил, что опоздает и только; придется теперь попотеть, восстанавливая свою репутацию, еще бы — отсутствие без разрешения на важном совещании, в котором предполагалось участие директора.

Прежде всего нужно, не теряя времени, освободить перенапрягшийся мочевой пузырь. Не сказав ни слова главному охраннику в соседней комнате, он вышел наружу через дверь, ведущую в коридор. Шаркая по желтому кафельному полу в пустом, точно вымершем коридоре, он добежал до уборной рядом с лифтом.

Зазвонил телефон. Жеребец справлялся, как продвигаются мои записки. Я тоже не растерялся и задал вопрос. Согласно указаниям жеребца, в самом начале первой кассеты записаны какие-то многозначительные шорохи и шаги. Есть ли действительно основания считать их путеводной нитью? Хотелось бы немедленно, сейчас же услышать его откровенное мнение. Отказ сообщить мне это поведет лишь к взаимному недоверию.

В ответ жеребец пригласил поужинать вместе с ним. Тогда-то, обещал жеребец, он и даст подробные объяснения. Но и сам поставил условие — я должен закончить обработку второй кассеты. В общем, цель его мне стала ясна. Ну что ж, прекрасно. Горизонт — раньше он был виден из окна — исчез, море и небо слились. Вот-вот хлынет дождь.

Пожалуй, немного передохну. Закуриваю восьмую сигарету, наливаю из термоса кипяток в пластмассовую банку с лапшой-полуфабрикатом и, потягивая кока-колу, жду, пока она будет готова. Вынув контактные линзы, закапываю глазные капли.)

Когда он возвращался из уборной, дверь комнаты рядом с кабинетом заместителя директора приоткрылась, словно кто-то его поджидал. В щель выглянуло улыбающееся лицо секретарши. Пройти мимо молча было невозможно.

— Нельзя ли воспользоваться вашим телефоном?

Женщина спиной толкает дверь и быстро отходит в глубину комнаты. Неужели это приглашение войти? Быть может, она, опасаясь установленной поблизости подслушивающей аппаратуры, избегает лишних разговоров?

— Закройте дверь, — шепчет она, присев на подлокотник кресла, стоящего у стены. — Звонить в город через ноль…

— Я быстро.

Аппарат новой модели с легко вращающимся диском. Когда послышались первые гудки, мужчина мысленно перебрал все, что ему пришлось пережить за сегодняшний день, и у него вдруг возникло ощущение, будто после долгого пути под проливным дождем он добрался наконец до укрытия. Как он не подумал об этом раньше? Секунда-другая — на том конце провода жена поднимет трубку, и в следующий миг шторы раздвинутся, в комнату хлынет солнечный свет и вся эта неправдоподобная история, едва развернувшись на экране, оборвется и сгинет. Нужно будет тотчас бежать из клиники что есть мочи и больше сюда ни ногой. Мужчине показалось вдруг, будто он ощущает, как силы струятся у него под кожей, подобно сверкающим переливам голубого неона.

Гудки в трубке продолжались.

— Не подходят?

— Пробую дозвониться домой.

Секретарша, сидящая на подлокотнике кресла, изменила позу, полы ее халата распахнулись, и обнажилось бедро. Загорелая упругая кожа лоснилась, точно навощенная. Неужели под халатом у нее только трусы?

— Может быть, вышла ненадолго?

— За ней нужен глаз да глаз. Наверно, жарит что-нибудь на кухне…

Секретарша промолчала. Вовсе не собираясь запахнуть полы халата, хотя не заметить взгляда мужчины не могла, она легонько постукивала об пол пальцами босой ноги. Мужчине захотелось ткнуть ее в ямочку у колена.

В трубке продолжали раздаваться гудки. На тридцать пятом мужчина сдался. Секретарша встала. Поправила халат, колено спряталось. Когда эгоцентричная женщина кокетничает, именно так она старается очаровать вас своим изяществом.

— Столовая для сотрудников работает до половины девятого, если хотите, могу составить компанию.

— Попробую позвонить еще в одно место.

Следя за пальцем мужчины, набирающим номер, секретарша, едва не касаясь подбородком его плеча, сказала:

— В фирму.

— Как вы догадались?

— Думаю, там уже никого нет.

Записанный на магнитофонной ленте голос ответил: «Сегодня рабочий день закончился в шесть часов…»

Брошенная на рычаг трубка звякнула, точно ударили в гонг домашнего алтаря. У мужчины возникло такое чувство, будто он, пробудившись от сна, в котором падал в бездонную пропасть, все еще неудержимо летит вниз.

— Халат, наверно, не самая подходящая одежда, но из здания выходить не надо, так что… — Она взялась за пуговицу у ворота и отвернула его. Бюстгальтер светло-лиловый, и, не будь она такой белокожей, он бы не шел ей. — Я получила для вас у заместителя директора клиники талоны на еду. Но алкогольные напитки — за свой счет.

— Мне не хочется есть.

— У вас впереди еще много работы.

Увлекая за собой мужчину, она вышла в коридор. Он последовал за ней, но явно не желал идти дальше.

— Я спешу. Если не прослушаю оставшиеся ленты…

— Да вы еще канителитесь с первой бобиной. Так что спешить некуда.

— А всего их сколько?

Ему показалось, будто он провел языком по лезвию бритвы. Секретарша беззвучно засмеялась, раскрыв рот так широко, что можно было увидеть ее горло.

— Назвать точную цифру невозможно. Ведь по всей клинике установлены сотни, тысячи подслушивающих аппаратов. Шестью каналами дело не ограничивается. — Она пересекла коридор, не стучась, открыла дверь кабинета главного охранника и заглянула внутрь. — Сколько сегодня бобин?..

Главный охранник, словно только и ждал этого вопроса, хорошо поставленным голосом ответил:

— Почти семь.

— Это за первую половину дня?

— Да, до полудня…

Закрыв локтем дверь, секретарша повернулась на каблуках красных туфель на резиновой подошве и мелкими шажками пошла к мужчине. Проходя мимо, она обняла его, но он безотчетным движением стряхнул ее руку.

— А если тут сплошное жульничество?

— В каком смысле?..

— На прослушиванье часовой записи уходит семь часов. Вам это не напоминает игру в пятнашки со своей удлиняющейся тенью? Настичь ее никогда не удастся.

— Но распознать голос вашей супруги можете только вы. Ни на чью помощь рассчитывать не приходится.

— Все равно это то же самое, что догонять курьерский поезд на велосипеде.

— Честно говоря, сходство есть. Но когда тянешь жребий, выигрыш не обязательно выпадает на последний билет.

Возможно. Он прекрасно понимает: счет дням, оставшимся до отбытия срока в тюрьме, куда ближе к реальности, чем мечты о признании невиновным в камере предварительного заключения. Пусть реальность такова, но неужели о былых безмятежных днях, прежде чем «скорая помощь» увезла жену, ему останутся лишь воспоминания? Вдруг мужчине почудилось, будто пушок на мочке уха жены легким прикосновеньем щекочет ему кончик носа.

Секретарша впилась в него уже не рукой, а взглядом. Что за резкие очертанья лица и фигуры! Рядом с ней жена выглядела бы блеклой, как белок крутого яйца.

— Бодрее! Ну и вид, вы что, всю ночь смотрели теледрамы?..

Метнув взгляд туда, где стена соединялась с потолком, она приложила палец к губам и стремительно пошла вперед. Увлеченный этим спектаклем, мужчина двинулся следом.

Световое табло у лифта показывало, что кабина направляется вниз и миновала четвертый этаж. Придется немного подождать. Коридор с двумя рядами окон, залитый вечерним солнцем, сверкал, как внутренность хорошо смазанного цилиндра. Внимательно осмотревшись, секретарша заговорщически улыбнулась, но говорила она на безобиднейшие темы. Как она потом объяснила, это был отвлекающий маневр, рассчитанный на подслушивающую аппаратуру.

— Именно здесь самый центр здания, левая и правая часть совершенно симметричны. Вся эта сторона в ведении заместителя директора клиники. Другой стороной в прошлом, кажется, единолично пользовался директор. Однако три года назад его кабинет, зал заседаний и комнату секретаря передали архиву. Но одних магнитофонных лент столько… Года через два-три и здесь будет все переполнено…

— А директор клиники переехал в другое помещение?

Секретарша лишь склонила набок голову и ничего не ответила. Подошел лифт. Войдя в него, она сразу нажала красную кнопку «переполнено» и, наморщив нос, злорадно рассмеялась. Благодаря ее фокусу они до второго подземного этажа ехали без посторонних, не останавливаясь.

— В лифте подслушивающая аппаратура не действует. Если хотите что-то сказать, говорите сейчас. Лифт мы оккупировали на считанные минуты, поторопитесь. Вам от меня ничего не надо? Не хотите говорить, тогда я скажу. Меня изнасиловал главный охранник.

Она так и сыпала словами и кончила говорить, когда лифт был еще на девятом этаже. Мужчина не знал, что отвечать. Увидь он написанным слово «насилие», оно не произвело бы особого впечатления, но, когда он услышал его от человека, подвергшегося насилию, ему показалось, будто у самого уха его разорвалась шутиха.

И секретарша предстала перед ним совсем в ином облике. Без следа исчезла властность — свойство людей, причастных к медицине. Даже неестественно гладкая, эластичная кожа ее, казавшаяся прежде отражением бездушия, бессердечия, означала в его глазах чистоту и невинность жертвы.

Они спустились в подземное помещение, допуск сюда имели только служащие. Не будь здесь все в белых халатах и легких туфлях и не витай повсюду запах лекарств, толчея эта непременно напомнила бы ему подземную улицу делового района в час пик. Само собою, спутнице его, как секретарше заместителя директора, подобострастно кланялись все встречные. Но некоторые провожали их оценивающим взглядом. Продравшись сквозь толпу, к ним подбежали те двое стриженых в спортивных трусах, замерли и, склонившись в поклоне, преданно пожирали их глазами. Секретарша привычным движением руки отогнала их прочь. Что это, снова властность — атрибут причастности к медицине? Может, он ослышался, что ее изнасиловали? Или в клинике под изнасилованием понимается вовсе не то, что в обычной жизни?

Парикмахерская, магазин товаров первой необходимости, экскурсионное бюро, закусочная — столики ее заняли почти все пространство до самого входа в цветочный магазин, — мастерская печатей, магазин по продаже подслушивающей аппаратуры, фотомагазин, автоматическая прачечная самообслуживания и, наконец, огромная, точно увиденная через широкоформатный объектив, окутанная паром столовая.

В дальнем ее углу стоял громадный телевизор. Он помещался на торчавшей наподобие козырька подставке, укрепленной на металлических трубках в двух метрах от пола. Под козырьком, у самого телевизора, было особенно оживленно. Почему всех привлекала именно эта самая шумная часть зала, хотя в шестичасовой программе ничего интересного не предвиделось? Пожалуй, людей привлекал именно шум. Здесь было мертвое пространство и для подслушивающей аппаратуры.

Казалось, все тут, тесно прижавшись, что-то шепчут друг другу на ухо. Среди них можно было увидеть группки, в которых мужчина и женщина вели секретные разговоры, но больше всего было пар, тайно перешептывающихся о каких-то сделках. Когда к ним приближалась пробиравшаяся между столиками секретарша, возникало смятение. Некоторые с деланным безразличием покидали свои места. Соглядатаев никто не любит.

В тесноте, так что колени их соприкасались, они пристроились к краешку стола, за которым обедало уже четыре человека. Не сиди они оба так близко, им бы друг друга не услыхать. Официантке, подошедшей взять заказ, секретарша пальцем начертила на столе букву А и сделала жест, как бы наливая в стакан пиво. Пять видов комплексных обедов обозначались буквами в алфавитном порядке от А до Д; сегодня в обед А входила тушеная свинина с овощами по-китайски и кукурузный суп. Тут как раз ревом чудовища-робота закончилась детская передача и началась реклама электронных противомоскитных устройств; лица всех сидевших у телевизора окрасились в янтарно-желтый цвет.

— Меня изнасиловали, — прошептала секретарша на ухо мужчине и, глядя ему в глаза, стала постукивать указательным пальцем по белому пластику стола. Мужчина понимал: он должен ей ответить, но что? Чего от него ждут? Хочет ли она обличить главного охранника, выражает единодушие товарищу по несчастью или просто ищет сочувствия?

Он решил ответить уклончиво, прекрасно понимая, что бьет мимо цели:

— Когда?

Секретарша втянула голову в плечи и вся передернулась. Словно ей вдруг дунули в ухо. И теперь, не уступая мужчине, задала столь же каверзный вопрос:

— Я слышала, вашу супругу похитила «скорая помощь», это правда?

— Не будь это правдой, зачем бы я, забросив службу, околачивался здесь?

— Кто знает.

— Не верите?

Какими бы обыденными ни были реплики, когда их шепчут на ухо, они обретают какой-то особый смысл.

— Частный детектив на вашем месте избрал бы, думаю, другой метод расследования.

— Я ли не делал все, что проделал бы частный детектив. И слежкой занимался, и подслушиванием…

— Сколько лет вы женаты?

— Пятый год.

— Прежде всего надо было расследовать, как вела себя ваша супруга до похищения. Ее знакомства до замужества, круг теперешних друзей. Адреса в записной книжке, записи на календаре, сильнее других захватанные страницы телефонной книги — в общем, всегда найдется неожиданная зацепка, которая облегчит поиски. Очень полезен и опрос соседей. По каким дням она обычно оставалась дома; если уходила, то на какое время; что в таких случаях надевала, пользовалась ли косметикой…

— Вы, разумеется, ничего этого знать не можете. Странно, если я сам буду об этом говорить, но в общем я…

— Да вы прекрасный человек.

— Ошибаетесь, я имел в виду другое…

Принесли пиво. Она прижалась к мужчине упругими, как резиновые мячики, коленями, то и дело приглашая выпить, и ему не оставалось ничего иного, как пить стакан за стаканом. Он стал осматриваться вокруг. И тогда устремленные на него бесчисленные взгляды неохотно разлетелись в разные стороны, как вспугнутые мухи. Выпитое пиво, казалось, испарилось, не достигнув желудка.

— Что за человек ваша супруга?

В прикосновении ее колен чувствовался явный вызов. Не обратить на него внимания значило обидеть женщину, а портить ей сейчас настроение было бы неразумно. Но если пойти ей навстречу, положение его как человека, разыскивающего жену, станет двусмысленным. Мужчина был в затруднении.

— Дома есть ее фотографии… Еще в студенческие годы она дошла до районного конкурса «мисс Токио», есть большое цветное фото ее в купальном костюме, снятое профессионалом.

— Понимаю, она гордится своим телом и, значит, из тех людей, что любят производить впечатление, верно?

— Ничего подобного.

— Почему?

— Как «почему»?..

— Выходит, если это ваша жена, ее и словом не задень?

Мужчина украдкой следил за лицом собеседницы. Оно почти не выражало неприязни, диктующей обычно такие вопросы. Но именно это заставило его насторожиться.

Он колебался с ответом, и секретарша как ни в чем не бывало продолжала:

— Уж такие-то вещи вам надо бы знать. — Она посмотрела ему прямо в глаза и, будто во рту у нее была невидимая соломинка, краешками напряженных губ втянула остаток пива. — Всерьез беспокоиться о ваших делах никто не будет.

Она права, подумал мужчина. Но выслушивать приговор у него не было никакого желания. Ему казалось, будто из всех его пор, точно из губки, придавленной ногою, сочится липкое отвращение. Надежда распалась, как корочка льда на замороженном мандарине.

— Но ведь мне разрешили пользоваться записями подслушанных разговоров, а посторонних к ним вроде не допускают.

— То, чего трудно достигнуть, не всегда идет нам на пользу.

Кокетливое предостережение. Что ею движет? Неприязнь, хитрость, а может быть, благожелательность? Но, как и то, чего трудно достигнуть, благожелательность не всегда идет нам на пользу. Хотя мужчина и привык к благожелательности посторонних людей.

Им подали на алюминиевом подносе обед. Ничего не ответив, мужчина поспешно принялся за еду и вдруг понял: он до того изголодался, что даже не ощущает вкуса пищи. Какое-то время оба сосредоточенно жевали. Когда они доели тушеную свинину с овощами, женщина взглянула на часы и, смеясь одними глазами, показала мужчине запястье. Параллельно ремешку сантиметра на три тянулся красный шрам.

Мужчина ломал голову, откуда этот шрам взялся. Наверно, след насилия, о котором секретарша заявила уже дважды. Или она намекает на неудавшееся самоубийство, пытаясь пробудить в нем сочувствие? На первый взгляд с главным охранником у нее полное единодушие, но, возможно, это лишь видимость. Что, если это — головокружительное хождение по канату, протянувшемуся от злодея к жертве? И если женщина вдруг приоткрыла щелку, этим, пожалуй, надо воспользоваться.

Она опередила его:

— Я выгляжу несчастной? Или счастливой?

— Да нет, несчастной вас вроде не назовешь.

— Почему вам так кажется?

Наверно, нужно было сказать: да, вы выглядите несчастной. Тогда бы каждый из них смог признать в душе, что они нужны друг другу.

— То, что мне кажется, как вы понимаете, не имеет никакого значения…

Оттопырив верхнюю губу, секретарша чуть улыбнулась и, резко отодвинув стул, встала.

— Не зайдете ко мне в кабинет?

Приподнимаясь, мужчина ответил:

— А какая мне будет от этого польза?

Щиколотку точно обожгло. Она пнула его носком туфли. Кожа содралась, и выступила кровь.

— Только о себе и думаете. Противно.

— Ничего не поделаешь.

Женщина, не оборачиваясь, пошла вперед. Мужчина промокнул ранку бумажной салфеткой, которой до этого вытирал рот, и двинулся вслед за ней, пробираясь по узким проходам между столиками; поднявшееся в нем раздражение смешивалось с болью от ссадины. Точь-в-точь избалованная обезьянка. Какое она имеет право вести себя так?

У выхода из столовой столпилось человек двадцать. Двое стриженых в спортивных трусах поочередно избивали мужчину средних лет в белом халате. Возможно, это были те самые парни, с которыми он уже встречался, а может и другие. Их жертва — мужчина в распахнутом белом халате с оторванными пуговицами — сидела на корточках, привалясь к стене. По майке, туго обтягивавшей его жирное тело, веревочкой вилась струйка крови, лившейся из носа. Один из стриженых с пухлой, как сдоба, мордой сорвал со своей жертвы очки и стал топтать их ногами. Сообщник его, выпучив глаза, один из которых был искусственным, пинал мужчину коленом в лицо, нос у того был разбит и сморщился, как переспелая виноградина. Но никто из толпы не вмешивался, не пытался остановить их. Впрочем, здесь это явно ничего не дало бы.

Пухломордый заметил секретаршу. Он приложил к вискам большие пальцы и помахал ладонями, будто это слоновьи уши. Одноглазый улыбнулся, оскалив ровные белые зубы. Ни к кому не обращаясь, секретарша сказала:

— Ну-ка повтори наизусть таблицу умножения.

Пухломордый горделиво поджал губы и поскреб пальцем щеку. Потом издал звук, будто щелкнул по горлышку бутылки. И стал нараспев декламировать:

— Дважды два — четыре, дважды три — шесть, дважды четыре — восемь, дважды пять — десять, дважды шесть — двенадцать…

Люди, наблюдавшие эту сцену, опустили глаза и замерли. У всех были недовольные, надутые лица. Правда, мужчина не понял, осуждают они секретаршу, пухломордого с одноглазым или их жертву. А в это время одноглазый уставился — не разберешь, настоящим или искусственным оком — на мужчину. Мужчине стало не по себе, будто его заставили справить нужду на людях.

Не дожидаясь конца таблицы умножения, женщина ушла. С некоторым сожалением мужчина двинулся следом. Кажется, они возвращались не тем путем, каким пришли сюда. Освещенных витрин становилось меньше, вместо магазинов и кафе стали все чаще попадаться запертые двери не то контор, не то складов. После каждого поворота в этом подземном уличном лабиринте людей попадалось все меньше, и наконец они с секретаршей оказались у узкой лестницы, ведущей вверх.

— Что вам нужно?

Он почувствовал, что угодил в ловушку.

— Я просто думал, вы ведете меня…

— Куда?

— Сам бы я здесь заблудился.

Секретарша, пожав плечами, рассмеялась, и мужчина снова последовал за ней. Они вышли наружу. Обернувшись, мужчина увидел на фоне темных фиолетовых туч здание главного корпуса клиники. Освещенные грязными фонарями, стояли в ряд, сцепившись рулями и колесами, сотни велосипедов. Женщина извлекла наугад один и помчалась вперед. Мужчина припустил вслед за ней. Тут-то и показали себя его туфли для прыжков. Соперница не профессиональная гонщица — и километра не проедет, сдастся. Женщина обернулась и, увидев, что мужчина почти догоняет ее, — казалось, все это происходит во сне, — прибавила скорость. Полы ее белого халата развевались, и ноги, обнажившиеся до бедер, рассекали тьму.

Она мчалась по тропинкам, проложенным в густой траве между рядами деревянных двухэтажных зданий. Видимо, это и были корпуса для больных, помещенных в клинику на длительный срок, которые он видел из кабинета заместителя директора после несчастного случая с врачом. Прямо по гладиолусам цвета запекшейся крови велосипед понесся к крутому склону. Женщина резко нажала на тормоз, и мужчина едва не налетел на нее. Дорогу преграждал стоящий особняком трехэтажный железобетонный корпус. Серовато-голубые стены были сплошь увиты диким виноградом, вокруг окон красные кирпичные обводы — довольно старомодное здание. В прошлом здесь помещались, наверно, некоторые отделения, переведенные сейчас в главный корпус. А теперь на деревянной доске черной тушью было начертано: «Специализированное отделение хрящевой хирургии».

Поняв, что в этом здании не может находиться квартира секретарши, мужчина вздохнул с облегчением. Приведение приговора в исполнение откладывалось.

Мужчина толкнул плечом тяжелую входную дверь в конце узкой дорожки, и они оказались в холле, напоминающем приемную врача. В нос ударил запах карболки, по полу стлался гул вентилятора. Где-то поблизости в доме явно находились люди, но никого не было видно. Секретарша, тяжело дыша, распахнула ворот халата и наклонилась к вентилятору, мужчина, тоже с трудом переводя дух, отирал пот с подбородка. Направившись к лифту рядом с лестницей, женщина сказала:

— Подождите меня здесь. Я зайду к заместителю директора, возьму у него ключ от комнаты и принесу вам.

— От какой комнаты?..

Женщина резко обернулась, ткнула его кулаком в бок и сердито топнула ногой:

— Ничего плохого я не предлагаю, делайте, что вам говорят. Чем таскаться сюда из дому, лучше ночевать в клинике — хоть сэкономите время.

Что бы она ни говорила, мужчина все равно решил вернуться домой. Жена не ответила, когда он звонил ей, скорее всего потому, что и сама повсюду разыскивает его. Потом, в глубине одного из ящиков комода он, может быть, обнаружит нечто неожиданное, могущее навести на ее след. Но сейчас спорить бессмысленно. Золотое правило изыскателя — пока не рассеется туман, надо быть осмотрительным и беречь силы. Молча проводив взглядом секретаршу, вошедшую в лифт, мужчина опустился на узкую деревянную скамейку, обтянутую черным пластиком. Он безумно устал. Даже представить себе невозможно, какой это тяжкий труд — выискивать нужные звуки в хаосе шумов, поступавших одновременно от шести источников сразу.

Мужчину сморил сон — точно занавес опустился. Мгновением раньше ему показалось, будто откуда-то сверху зовет его нежный, как дыхание, голос. Ему привиделся сон. Он моет руки изъеденным жучками мылом, и руки его тоже насквозь проедает жучок. Потом он упал со скамейки и проснулся.

Пробудившись так внезапно, он не сразу сообразил, сколько прошло времени. Ему казалось — один миг, но, возможно, он проспал и несколько часов. В страхе, что секретарша нарочно бросила его здесь, он вскочил на ноги. Ему захотелось поскорее вернуться в кабинет главного охранника и снова заняться записями подслушанных разговоров. Упав со скамейки, мужчина, видимо, ушиб локоть — мизинец на левой руке затек.

От лифта в глубь здания вел коридор. Его скупо освещали тусклые дежурные лампочки, ни в одном окошке над дверьми по обе стороны коридора света не было. Крадучись, мужчина стал подниматься по лестнице. Курительная комната, левая стена украшена цветной фотографией спаривающихся лошадей. По сравнению с акварелью в кабинете заместителя директора эта фотография была гораздо натуралистичнее и даже производила впечатление научного пособия. Коридор уперся в застекленную до половины дверь, свет за нею притушен, почти ничего различить невозможно, но видно — там ни души. На рабочем столе бумаги, приборы из нержавеющей стали и стекла, склянки с лекарствами, инструменты, вызывающие ощущение боли, — все брошено в беспорядке; с первого взгляда ясно: это — процедурная.

Справа — двустворчатая деревянная дверь, за ней — коридор, дощатый пол натерт до блеска. В конце деревянной панели с красными поперечными полосами — дверь, из-под которой пробивается свет. Мужчина постучал, но никто не ответил. Придумывая правдоподобное объяснение, он заглянул внутрь. Большая палата, на кровати — девушка.

Девушка подняла с подушки голову и посмотрела на мужчину. Он попятился было, но замер, уловив на ее лице вопрос, будто она ждала его.

— Пока ничего не получается… прошу вас…

Девушка молила сладким голоском. Неужели ее ввел в заблуждение белый халат? Больной, хорошо знакомый с порядками в клинике, сразу заметил бы на его халате отличительный знак охраны. Губы девушки доверчиво растянулись в улыбке — простодушной и открытой, сквозь которую, как сквозь тонкую кожицу помидора, можно разглядеть ее сущность.

— Я тебе ничего не сделаю.

Мужчина расставил локти, поднял руки и жестом показал, что никаких враждебных намерений у него нет.

— Папа так надеялся.

Говоря это, девушка перевела взгляд на стул, стоявший у кровати, будто на этом стуле сидит ее невидимый отец.

— Я заметил свет и решил заглянуть. Я ищу заместителя директора клиники, не знаешь, где он?..

Девушка снова посмотрела на мужчину. Теперь ее лицо расплылось в улыбке.

— По правде говоря, ноги у меня еще дрожат, когда я хожу.

— Кто твой отец?..

— Будто сами не знаете.

— А кто я — знаешь?

— Нет, не знаю.

Мужчина догадался: это особая больная. Палата намного больше обычной и содержится в образцовом порядке. Кровать — специальная, одеяло — пушистое, шторы — кремовые нейлоновые, вместо белых полотняных, как в остальных палатах. От тела девушки исходил запах топленого молока. На сердце у мужчины потеплело. Вот так же пахло тело его жены.

— Я спрашивал, кто твой отец, и если бы знал…

Девушка снова показала на стул, стоявший у кровати, и надула губы. Мужчине пришла в голову мысль, что она намекает на кого-то, кто приходит проведать ее и сидит на этом стуле. Но, проследив за пальцем, направленным под каким-то странным углом, он понял: девушка имеет в виду определенное место ножки стула. Он судорожно напряг свою мысль, и вдруг его осенило. Халат с полоской сотрудника охраны для нее — доказательство, что мужчина знает ее отца, значит, речь может идти лишь об одном человеке. О главном охраннике.

Мужчина взялся за дело. Подняв стул, перевернул его. Так и есть, к ножке стула прикреплен миниатюрный ультракоротковолновый передатчик. Вынув батарейку, он положил ее в карман брюк.

— Не подло ли — ставить подслушивающую аппаратуру в палате у девушки.

— И вправду — подло.

Голос у нее стал оживленный — атмосфера в палате разрядилась, будто откупорили бутылку газированной воды. Она привыкла, что ее подслушивают, и все случившееся привело ее в возбуждение.

— Чем ты больна?

Вместо ответа девушка, опершись локтем на подушку, приподнялась на постели и улыбнулась. Тело ее изогнулось, и оголилась нога до самого бедра. Пожалуй, она гораздо моложе, чем ему показалось с первого взгляда, — совсем еще ребенок. Самое большее — лет пятнадцать-шестнадцать. Руки и ноги у нее были длинные, и казалось, на кровати лежит вполне созревшая девушка.

— Отец хочет взять тебя из клиники?

— Будто сами не знаете.

Девушка легла на спину и согнула ноги в коленях. Одеяло натянулось над ними, как палатка.

Любезность, с которой он освободил ее от подслушивающего устройства, обернулась против него самого. Главный охранник, заметив, что отключено подслушивающее устройство, несомненно, насторожится.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

В девочке чувствовалось непонятное обаяние, и против него трудно было устоять.

— Я не хочу, чтобы вы меня уводили.

У него и в мыслях этого не было. Но, подумал мужчина, не будь он сам в столь сложном положении, пожалуй, стоило ее увести. Вещей у нее немного. (Интересно, она употребила то же слово «уводить», которое он слышал от главного охранника.) На тумбочке у кровати — таз для умывания, стеклянная чашка, розовая зубная щетка, тюбик зубной пасты, яркий иллюстрированный журнал; а в тумбочке, наверно, вата, туалетная бумага, маникюрные щипчики, баночка с кремом. Одеяло тоже, пожалуй, ее собственное, в него можно все увязать — сверток получится небольшой. Мужчина, сощурясь, смотрел в пространство. Устроить этакий маленький спектакль совсем неплохо. Он покажет, что согласился наконец на сделку с ними лишь после долгих колебаний и, стало быть, они у него в долгу.

Делая вид, что ему этого не хочется, он в конце концов пойдет у них на поводу.

Прикусив нижнюю губу, девочка беззаботно смеялась — мужчина даже встревожился. Вдруг она пружинисто подпрыгнула, как рыба. Одеяло соскользнуло на пол, пижама распахнулась. В складках ее затерялись начавшие наливаться груди. Казалось, они еще прятались, страшась стремительно мчащегося времени. Вытянув руку, она показала через плечо мужчины в противоположный конец комнаты. Подмышка белая, шелковистая, как внутренность раковины. По комнате разлился запах топленого молока.

— Если хотите пить, там в холодильнике кока-кола.

В дальнем конце палаты висел зеленый матерчатый занавес. Вначале он подумал, что занавес отгораживает умывальник, но оказалось, за ним маленькая комнатушка — даже с душем и газовой плиткой. В небольшом холодильнике лежали апельсины, дыня, папайя. Он вынул бутылку кока-колы и тут увидел у самого входа лестницу. Деревянную лестницу, отвесно поднимавшуюся вдоль стены. Она вела к люку в потолке, откуда проникал слабый свет.

Мужчине захотелось выяснить, для чего нужен этот потайной ход. Поставив бутылку кока-колы у стены, он начал осторожно подниматься по лестнице. Первая ступенька чуть скрипнула, но дальше он взбирался бесшумно. Люк был небольшой — метр на метр, прикрывавшая его крышка легко поднималась, стоило нажать головой. Видно, откидывалась на петлях. Около лестницы, как раз над палатой девушки, находилась прорезь сантиметров в десять длиной и в пять шириной — сквозь нее-то и проникал свет.

* * *

Смысл происходившего наверху дошел до него не сразу. Сейчас он в состоянии описать все это словами, но тогда почти ничего не понял.

Прямо перед собой он увидел женские икры. Вытянув руку, он мог бы до них дотронуться. Обнаженные — они были прекрасны, как полированное дерево. Опустив взгляд, он увидел каблуки легких туфель. Это секретарша. Поодаль стояло две кровати. Щель узкая, и обзор был невелик, но мужчине все же удалось рассмотреть, что на кроватях лежали двое мужчин. Один — тот самый врач, свалившийся со второго этажа, другой — заместитель директора клиники. Врач лежал голый на спине, плоть его была напряжена. Заместитель директора повернулся на бок, спиной к врачу. На нем была рубаха, нижняя часть тела обнажена.

Бедра обоих мужчин соединяла целая сеть тонких проводов. Концы их крепились на коже клейкой лентой разных цветов, все они были присоединены к приборам, стоявшим между кроватями. Одна медсестра, глядя на приборы, делала записи, другая, капая из бутылочки какую-то маслянистую жидкость, массировала ляжки дежурного врача. Заместитель директора, нахмурив брови, дирижировал поднятым вверх указательным пальцем, время от времени бормоча: «эн-тринадцать… ка-четырнадцать». Следуя указаниям, медсестра у приборов крутила рукоятки, меняла местами клейкие ленты с проводами. Вторая медсестра, манипулировавшая у постели врача, то замедляла, то ускоряла темп массажа.

И от этих людей он ждал помощи в розысках жены! Какой-то дурацкий спектакль в театре изъеденных молью кукол, сбежавших от старьевщика.

— Посетитель палаты номер восемь на втором этаже, посетитель палаты номер восемь на втором этаже, вход в палату без разрешения запрещен. Пройдите к посту неотложной помощи. Пройдите к посту неотложной помощи. Повторяю. Посетитель палаты номер…

Снизу раздался голос немолодой женщины — динамик, видимо, маломощный, отчего и голос неестественно пронзительный, даже угрожающий. Девочка, рассмеявшись, что-то ответила. Заместитель директора и все остальные там, наверху, тоже остро реагировали на объявление. Наверное, голос из динамика был слышен не только в палате девочки, но разнесся по всему зданию.

Медсестры переглянулись. Икры секретарши переместились. Мужчина инстинктивно закрыл прорезь ладонью.

Резкая боль…

Он рухнул с лестницы. Наверно, в ладонь вонзили острую булавку — выступила капелька крови. Бешеные собаки. Высасывая из ранки кровь, мужчина вернулся в палату к девочке.

— Успокойтесь, я выключила…

Девочка, торжествующе сощурясь, лежала на боку, сунув руку под подушку. Другая рука ее, словно тонкий стебелек, колебалась над головой. В ней виднелась склонившая головку искусственная лилия — совсем как настоящая, — внутри цветка был спрятан селекторный передатчик. Значит, все его разговоры с девочкой уже известны? О чем же они разговаривали? Правда, этот аппарат хуже подслушивающего устройства, поскольку собеседники знают о его существовании.

Не успел мужчина прийти в себя, как в соседней комнатушке, где была лестница, раздался скрип. Скрип плохо пригнанной двери. Ранка на руке саднила. Мужчина готов был бежать. Но его все равно догонят. Ничего постыдного, как ему кажется, он не совершил, но тем не менее его гнал стыд, будто он соучастник преступления.

Лишенный подслушивающего устройства и оказавшийся как бы с заткнутыми ушами, главный охранник пришел в замешательство. И, связавшись с кабинетом медсестры, решил переключиться на другой канал.

До тех пор, пока мужчина не пошел в соседнюю комнату за кока-колой, главный охранник мог продолжать подслушивание.

Но вдруг разговор прервался и воцарилось неестественно долгое молчание. Собственно, оно продолжалось не так уж долго, но главный охранник, с его болезненной подозрительностью, был не в состоянии больше оставаться в неведении. И решил по внутренней линии связи сделать предупреждение.

Для отца тринадцатилетней девочки, от которой можно было ждать чего угодно, такая реакция вполне естественна.)

Вдруг девочка замяукала. Потом откинула ногу и зажала ляжками скрученное одеяло. Ее слишком длинным и бесформенным, как леденцовые палочки, ногам недоставало округлости, но зато в них была такая необыкновенная чистота, что хотелось их даже лизнуть. Круглый зад, обтянутый шоколадно-серыми трусами, притягивал как магнит.

Мяуканье было совсем некстати. Неужели ее научил этому заместитель директора клиники? От одной мысли, что она исполняет роль возбужденной кошки, сжалось сердце.

— Я сейчас вернусь…

Он сам удивился своему сочувственному тону. Может, когда-нибудь он и впрямь вернется к девочке, но лишь после того, как отыщет жену.

* * *

Когда он вышел в коридор, со стуком захлопнулось сразу несколько дверей. Но убежать успели не все, и теперь несколько человек в пижамах, шаркая, поспешно скрывались в палатах. Видимо, это больные, они услыхали объявление по радио и вышли узнать, что происходит. Ну точно вспугнутые раки-отшельники.

Кабинет медсестры был пуст. Радиостудия, наверно, где-то в другом месте. Дверь полуоткрыта. Если он зайдет туда на пару минут, ничего страшного не случится. Важно вернуться в приемную раньше секретарши, тогда не придется оправдываться. Хотя он все равно уже пойман с поличным. Главное сейчас — смазать ранку йодом. Хоть она и крохотная, но колотая рана гораздо легче воспаляется, чем резаная.

Половину дальней стены занимал стеллаж с историями болезни. Они стояли в алфавитном порядке. Он поискал историю болезни жены. Но не обнаружил. Он и не надеялся найти ее, поэтому особого разочарования не испытал.

Пожалел, что не узнал фамилию девочки. Может, вернуться и спросить? Но ему известен номер палаты. Восьмая палата на втором этаже. Где-нибудь здесь должна быть регистрационная книга с указанием номеров палат и фамилий лежащих в них больных. Когда он стал осматривать большой рабочий стол, выдвинутый на середину комнаты, чтобы им можно было пользоваться с двух сторон, за грудой бумаг раздался звук, похожий на бульканье воды, льющейся из бутылки с узким горлышком.

Потом из-за бумаг показалась белая шапочка хихикающей медсестры. Видимо, старшая сестра или медсестра равного ей ранга, судя по трем черным полоскам на шапочке. У носа — родинка. Бульканье воды прекратилось. Перегнувшись через стол, мужчина увидел, что она сидит на круглом низком стуле, склонившись над невысоким пультом, снабженным компактным передающим устройством.

— Вы что-то ищете?

— Мне нужно узнать фамилию больной из восьмой палаты…

— Прошу прощения. — Она улыбнулась, покачав головой. — Если б я знала, что вы имеете отношение к охране, не стала бы вызывать вас по радио…

Взгляд ее, устремленный на халат мужчины, был преисполнен почтения. Зная о том влиянии, которым пользуется охрана, она беспокоилась все сильнее.

— За кого же вы меня приняли?

— За одного из тех типов, что часто проникают сюда. Ну, эти самые, которые уводят, — наслушаются магнитофонных записей и обезумевают…

— Магнитофонных записей?..

— Да, магнитофонные записи голоса той девочки. Кошачье мяуканье — что в нем хорошего, не пойму. Но людям нравится. Даже господин заместитель директора клиники и тот прямо без ума от него.

— Значит, эти записи продает ее отец…

— Но как они пронюхали? Ведь имени никто не называет.

— Она в самом деле больна?

— Больна-то она больна. Недавно кто-то увел ее, и за три дня отсутствия она укоротилась на восемнадцать сантиметров.

— Укоротилась?

— Таяние костей — очень неприятная болезнь. Вы поранились?

— Ничего страшного.

Выступившую на руке кровь мужчина смочил слюной и стер рукавом халата.

— Нельзя этого делать. Ну-ка покажите.

Снова послышалось бульканье воды. Совсем рядом. Но — ни опрокинутого стакана, ни упавшей бутылки. Старшая сестра сидела напрягшись и глядя исподлобья на мужчину. Веки ее как-то странно покраснели.

— В чем дело?

— Мочусь. — Из-под юбки ее, задранной до бедер, выглядывал обложенный губкой огромный эмалированный горшок. — С мочевым пузырем неладно, не слушается он меня.

— Но это же неудобно, особенно когда ходишь…

— Конечно неудобно. Сейчас, например, на третьем этаже проводится очень интересный эксперимент. Все пошли смотреть, я одна осталась ни с чем… ничего не поделаешь… Стала резиновые трусы носить — нет, не могу. Обливаюсь потом. Что это вы на меня уставились? Неприятно даже.

Но она продолжала улыбаться и не собиралась опускать юбку.

— Мне удалось, правда недолго, наблюдать эксперимент на третьем этаже.

— В холодильнике пиво.

Мужчина, смягчая улыбкой свой отказ, сделал отрицательный жест и вышел из комнаты — не слишком поспешно, чтоб не обидеть женщину.

* * *

В центре приемной, расставив ноги, стояла секретарша. Она, будто ожидая нападения, заняла оборонительную позицию. Падавший сзади свет лучился ореолом вокруг ее головы, лицо, остававшееся в тени, казалось совсем круглым. Она покачивала перед грудью пальцем, продетым в кольцо с ключом. Стальной ключ крутился, поблескивая на свету.

Тетрадь III Читать далее »

Похожие записи на сайте miuki.info: