Танидзаки Дзюнъитиро | Мелкий снег (Снежный пейзаж) | Книга 2

1

Танидзаки Дзюнъитиро. Мелкий снег (Снежный пейзаж)После перенесённой желтухи у Сатико появилась привычка время от времени глядеть на себя в зеркало, проверяя, не пожелтели ли снова у неё белки. Минул ровно год, и лилии в саду опять стали блекнуть и увядать. Как и год назад, Сатико сидела в плетёном кресле на террасе под камышовым навесом и глядела в предвечерний, уже по-летнему преобразившийся сад. Ей вспомнилось вдруг, как в это же самое время в прошлом году Тэйноскэ обратил внимание на желтизну у неё в глазах. Она поднялась и, как тогда это делал муж, стала обрывать увядшие цветки лилий. Скоро Тэйноскэ должен был вернуться со службы, и ей хотелось привести клумбу в порядок, чтобы сделать ему приятное. Но не прошло и получаса, как за спиной у неё послышались шаги. Это была служанка О-Хару. Подав Сатико визитную карточку, она многозначительным тоном сообщила:

— Этот господин говорит, что хочет вас видеть. Визитная карточка принадлежала Окубате. Он был в Асии всего лишь раз, кажется весной позапрошлого года, с тех пор Сатико не только не поощряла его к дальнейшим визитам, но даже избегала упоминать о нём в присутствии прислуги. Однако, судя по тону О-Хару, она, да и другие служанки, знали о статейке в газете и догадывались о его отношениях с Таэко.

— Сейчас иду. Проводи господина Окубату в гостиную, пожалуйста.

Сатико вымыла под краном липкие от цветочного сока руки, поднялась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок, и наконец вышла к гостю.

— Извините, что заставила вас так долго ждать…

На Окубате был светлый пиджак, одного взгляда на который было довольно, чтобы понять, что он сшит из отличного английского твида, и мышиного цвета фланелевые брюки. При виде Сатико он с какой-то нарочитой, даже фиглярской поспешностью вскочил со стула и вытянулся, словно по стойке «смирно». Окубата был старше Таэко, теперь ему было года тридцать два. Во время его прошлого визита он показался Сатико совсем ещё мальчишкой, но с тех пор заметно возмужал и посолиднел. Однако стоило ему обратить к Сатико заискивающую улыбочку и заговорить своим капризным, гнусавым голоском, при каждом слове чуть заметно выпячивая вперёд подбородок, как она почувствовала, что перед нею всё тот же избалованный мальчик, которого она знала в Сэмбе.

— Мне давно хотелось повидаться с вами, но я не знал, пожелаете, ли вы меня принять… По правде сказать, я несколько раз подходил к вашему дому. Но всё как-то не решался зайти…

— Очень жаль. Какое же у вас ко мне дело?..

— Видите ли, я человек робкий, застенчивый… — приняв непринуждённый вид, произнёс Окубата и усмехнулся.

Догадывался об этом Окубата или нет, но со времени его прошлого визита отношение к нему со стороны Сатико несколько изменилось. В последнее время она не раз слышала от Тэйноскэ, что, по дошедшим до него слухам, Окубата давно уже не тот чистый, наивный юноша, за которого они его принимали, Тэйноскэ рассказал ей, в частности, что его не раз видели в увеселительном квартале Соэмон-тё и что, опять-таки по слухам, у него даже есть любовница, гейша. Тэйноскэ не знал, известно ли об этом Таэко. Если нет и она по-прежнему намерена связать с ним свою судьбу, то, по мнению Тэйноскэ, Сатико следовало бы обо всех рассказать сестре. Разумеется, можно предположить, что Окубата кинулся в разгульную жизнь с горя, из-за невозможности добиться разрешения на брак с Таэко, и тем не менее уверения молодого человека в «чистой любви» казались ему теперь фальшивыми и циничными. А главное, Тэйноскэ считал подобное поведение совершенно недопустимым в условиях переживаемого страной кризиса. Он прямо заявил Сатико: если всё будет продолжаться таким же образом, он не позволит ни себе, ни ей сказать хоть одно слово в поддержку его брака с Таэко.

Видя, что муж серьёзно обеспокоен, Сатико решила осторожно поговорить с Таэко.

Выслушав сестру, Таэко сказала, что посещение увеселительных кварталов — своего рода традиция в семье Окубаты. Так повелось ещё со времён молодости его отца. И старший брат, и дядя Кэй-тяна водят дружбу с гейшами, поэтому было бы несправедливо осуждать его одного. Да, Тэйноскэ совершенно прав — на этот путь Кэй-тяна толкнула невозможность жениться на ней. Он молод, и это вполне естественно. Что же касается его связи с какой-то гейшей, — хотя она слышит об этом впервые, — ей кажется, это просто-напросто сплетни, которым она не поверит до тех пор, пока не получит неопровержимые доказательства. Разумеется, в нынешних условиях рассеянный образ жизни Кэй-тяна может быть превратно истолкован и способен вызвать осуждение. Она это понимает и непременно поговорит с ним. Кэй-тян всегда и во всём её слушается, поэтому убедить его отказаться от развлечений с гейшами не составит особого труда.

Судя по тому, как Таэко держалась на протяжении всего разговора, у Сатико сложилось впечатление, что, во-первых, её слова не были для сестры откровением, а во-вторых, она не склонна принимать близко к сердцу поведение Окубаты. Сатико была смущена куда больше, чем её сестра.

* * *

Тэйноскэ же, хотя и сказал жене, что им не пристало вмешиваться, коль скоро Таэко настолько уверена в своём избраннике, на самом деле был настроен отнюдь не безмятежно и при каждой возможности пытался что-либо разузнать об Окубате.

Как выяснилось, в последнее время Окубата в увеселительных заведениях не появлялся, — видно, увещевания Таэко и правда возымели действие. Казалось бы, можно было и успокоиться, но как-то раз, недели две назад, провожая одного из своих клиентов на вокзал в Осаке, Тэйноскэ в свете фар вдруг увидел Окубату. Тот плёлся по тротуару шаткой походкой захмелевшего человека, поддерживаемый под руку какой-то женщиной, по виду официанткой из бара. «Вот, стало быть, где он теперь ищет утешение», — подумал тогда Тэйноскэ. В тот же вечер он рассказал жене об этой неожиданной встрече, попросив пока ничего не говорить Таэко.

На том дело тогда и кончилось, но теперь, глядя на сидящего перед ней молодого человека, Сатико невольно ощущала в нём какую-то фальшь и была полностью согласна с мужем, сказавшим: «Нет, к этому человеку я не могу больше относиться по-доброму…»

— Юкико? Да, спасибо, она по-прежнему получает много предложений. Люди так добры к нам.

«Он спрашивает о Юкико наверняка только затем, чтобы намекнуть: дескать, пора подумать и о них с Таэко», — Сатико поняла, зачем явился Окубата. Но что ответить, если он спросит её напрямик? Во время прошлого разговора Сатико всячески давала ему понять, что принимает его слова, к сведению, и не более того. Она хорошо помнит, что ровным счётом ничего ему не обещала. Теперь же, когда Тэйноскэ так резко изменил отношение к нему, ей нужно быть тем более осторожной, ответить так, чтобы Окубате стало совершенно ясно: они с мужем не намерены чинить препятствия его браку с Таэко, но на их поддержку и помощь пусть больше не рассчитывает.

Окубата вдруг выпрямился в кресле и, стряхнув щелчком пепел с папиросы, сказал:

— Видите ли, я хотел поговорить с вами относительно Кой-сан…

Окубата и теперь не преминул назвать Таэко «Кой-сан», как бы желая подчеркнуть, что он — свой человек в этом доме.

— Вот как? Что, собственно, вы имеете в виду?

— Вы, конечно, знаете, что с недавнего времени Кой-сан стала брать уроки шитья у модистки Норико Тамаки. Ничего предосудительного в этом, разумеется, нет, но из-за этих уроков она, кажется, окончательно утратила интерес к куклам. Я спросил у неё, как это нужно понимать, и она сказала, что куклы ей наскучили и она намерена выучиться шить, чтобы в будущем это стало её профессией. По её словам, полностью отказаться от работы у себя в студии она пока не может — у неё много заказов, к тому же есть ученики. Но со временем она хочет оставить мастерскую ученикам и целиком переключиться на шитьё европейских платьев. И ещё она собирается просить вашего разрешения поехать во Францию на полгода или на год… Как я понял, ей необходимо свидетельство, что она обучалась этому ремеслу в Париже…

— Неужели Кой-сан действительно строит такие планы?

Сатико, конечно, знала о том, что Таэко берёт уроки шитья, но подробности, о которых сообщил Окубата, были для неё полной неожиданностью.

— Да. Конечно, я не вправе вмешиваться в её дела, но вдруг ни с того ни с сего бросить занятие, в котором она так преуспела, что сумела завоевать репутацию самобытного мастера… Право, я этого не понимаю. Добро бы это занятие ей просто наскучило, но ведь она бросает его ради шитья. Она объясняет своё решение так: какого бы мастерства она ни достигла, мода на её куклы со временем пройдёт и в конце концов люди перестанут их покупать. А шитьё, мол, совсем другое дело — одежда нужна всегда, спрос на неё не иссякнет.

Но почему, хотел бы я знать, девушка из хорошей семьи должна думать о том, как заработать себе на жизнь? Не за горами то время, когда она выйдет замуж, и, стало быть, ей нет нужды тревожиться о своём будущем. Быть может, я и не идеальная партия для Кой-сан, но, во всяком случае, никогда не допущу, чтобы она в чем-либо нуждалась.

Я не желаю, чтобы моя будущая жена уподобилась простой работнице. У Кой-сан золотые руки, и мне вполне понятно её желание постоянно что-нибудь мастерить. Так пусть выберет какое-нибудь занятие для души, а не ради заработка. Если девушка из порядочной семьи на досуге мастерит кукол, в этом нет ничего зазорного, но она должна непременно оставить затею заняться шитьём. Я сказал Кой-сан, что вы наверняка согласитесь со мной, да и родственники в «главном доме» тоже…

Окубата имел обыкновение говорить неторопливо, с ленцой, и эта его манера, равно как и барски снисходительный тон, всегда раздражали Сатико. Сегодня же, вопреки обыкновению, речь его была тороплива — он явно волновался.

— Ну что ж, спасибо, что вы меня предупредили. Разумеется, прежде всего я должна поговорить с самой Кой-сан…

— Расспросите же её непременно. Быть может, я несколько сгустил краски, но, если она решила всё это всерьёз, прошу вас, отговорите её от этой затеи. Что же до поездки во Францию, я нисколько не возражаю. Пусть едет себе на здоровье, конечно, при условии, что она станет изучать там что-нибудь более достойное. Быть может, вы сочтёте меня нескромным, но я готов даже оплатить всё расходы на эту поездку. Больше того, я мог бы поехать вместе с ней. Единственное, с чем я никак не могу согласиться, так это её намерение ехать за границу ради того, чтобы приобрести профессию модистки. Я уверен, вы и сами никогда этого не допустите. Попытайтесь же, прошу вас, отговорить её от этого сумасбродства. Потом, если уж ей непременно хочется ехать, она сможет это сделать и после нашей свадьбы. Для меня так было бы даже удобнее…

Хотя причины столь неожиданного решения Таэко были для Сатико во многом пока неясны, слушая Окубату, она со смешанным чувством враждебности и иронии отмечала про себя, что молодой человек рассуждает так, словно давно уже официально считается женихом Таэко. Судя по всему, затеяв этот разговор, он рассчитывал расположить Сатико в свою пользу, вызвать её на откровенность, а может быть, даже — чем чёрт не шутит! — встретиться с Тэйноскэ, не случайно же он выбрал для своего визита именно это время дня. Во всяком случае, исчерпав тему разговора, ради которого явился, он всё ещё не спешил откланяться и всячески пытался выведать, как настроены к нему в доме Таэко.

На всё его расспросы Сатико старалась отвечать как можно уклончивее, с той холодной учтивостью, на какую только была способна.

В прихожей послышались шаги вернувшегося со службы Тэйноскэ, и Сатико тотчас же поспешила навстречу мужу.

— Послушай, у нас Окубата.

— Что ему нужно?

Сатико приблизилась к мужу вплотную и принялась шептать ему на ухо.

— В таком случае, мне незачем с ним встречаться, — сказал Тэйноскэ.

— Я тоже так думаю.

— Тогда постарайся выпроводить его поскорее. Окубата, однако, просидел ещё с полчаса. Наконец, как видно поняв, что рассчитывать на встречу с Тэйноскэ не приходится, он поднялся и стал вежливо прощаться. Сатико ответила подобающей случаю любезностью. Извиняться за то, что Тэйноскэ не счёл возможным выйти к гостю, она не стала.

2

Если рассказ Окубаты соответствовал действительности, Сатико предстоял серьёзный разговор с сестрой. Однако в последнее время Таэко казалась особенно занятой. Утром она уходила из дома почти одновременно с Тэйноскэ и Эцуко, а возвращалась позже всех. К тому же раз в три дня она ужинала вне дома. Поговорить с Таэко в тот же день Сатико не удалось, но на следующее утро, когда та собралась уже выйти из дома, она попросила сестру задержаться.

— Кой-сан, мне нужно с тобой поговорить, — сказала Сатико, направляясь в гостиную.

Таэко не стала отрицать, что всё, о чем рассказал Окубата — и её намерение оставить кукол и серьёзно заняться шитьём, и желание хотя бы на короткий срок поехать учиться во Францию, — правда. Как выяснилось, для всего этого у Таэко были соответствующие резоны.

Да, у неё действительно пропал интерес к куклам, а всё потому, что она стала взрослым человеком и не желает больше тратить время на эти детские забавы. Ей хочется заняться каким-нибудь серьёзным, действительно полезным делом. Почему именно шитьём? Да потому, что к этому у неё есть и способности, и вкус, есть и определённый навык. (Это было действительно так: Таэко давно уже интересовалась европейскими модами, умела обращаться со швейной машинкой и даже сшила кое-что для себя, Сатико и Эцуко, снимая выкройки из журналов «Жарден де мод» и «Вог».) Поскольку ей не придётся начинать с нуля, она надеется довольно быстро освоить всё премудрости этого ремесла и впоследствии работать уже вполне профессионально.

Высмеяв Окубату за его нелепое представление о том, будто занятие куклами — искусство, а шитьё — низкопробное ремесло, Таэко сказала, что её ничуть не прельщает пустой титул художницы. Если Кэй-тян считает шитьё низкопробным ремеслом, пусть остаётся при своём мнении, но рассуждать так может лишь человек, не понимающий, что происходит вокруг. Время, когда можно было с упоением предаваться детским забавам, давно прошло. Теперь даже женщинам не пристало оставаться в стороне от жизни.

Сатико нашла доводы сестры настолько разумными, что при всём желании не смогла бы ничего ей возразить. Однако, пытаясь понять, что именно побудило Таэко принять такое неожиданное решение, Сатико невольно пришла к выводу: в отношениях сестры с Окубатой не всё благополучно.

После того как благодаря газетной статье их связь стала достоянием гласности, Таэко не решилась бы открыто признать свою ошибку и порвать с молодым человеком — ей не позволила бы гордость. Но, быть может, в глубине души она уже готова к разрыву и только ждёт удобного повода? Если это действительно так, то понятно её желание заняться шитьём она сознаёт, что, отказавшись от брака с Окубатой, будет вынуждена рассчитывать только на себя, и заранее готовится к этому. Окубате же, по-видимому, всё это невдомёк — иначе он не стал бы удивляться, зачем «девушке из хорошей семьи» думать о том, чтобы зарабатывать себе на жизнь.

Если её догадки верны, думала Сатико, тогда ясно, почему Таэко хочет поехать во Францию, — даже если она и впрямь намерена обучаться там шитью, это всего лишь предлог, чтобы порвать с Окубатой. Предложение Окубаты сопровождать её наверняка не вызовет у неё энтузиазма, и она найдёт какую-нибудь отговорку, чтобы ехать одной.

Так рассуждала Сатико, но, как показало дальнейшее объяснение с сестрой, предположения Сатико были верны лишь наполовину. Считая, что будет лучше, если Таэко решит порвать с Окубатой по собственной воле, без всякого нажима извне, и, кроме того, надеясь, что у Таэко хватит для этого благоразумия, Сатико старалась не спрашивать её о чем-либо напрямик. Однако из некоторых её высказываний Сатико поняла, что по крайней мере покамест сестра вовсе не намерена расставаться с Окубатой. Более того, она собиралась в скором времени выйти за него замуж.

Таэко сказала, что лучше кого бы то ни было знает цену Кэй-тяну. Ни Сатико, ни Тэйноскэ нет нужды объяснять ей, что он — избалованный барчук, пустой и никчёмный. Конечно, девять лет назад, когда начинался их роман, Таэко этого не понимала, ведь в то время она была ещё совсем ребёнком. К тому же, когда любишь человека, не задумываешься, стоит он твоей любви или нет. Во всяком случае, ей, Таэко, такая рассудочность совершенно чужда. Она ни о чем не жалеет. Видно, ей суждено было полюбить такого никчёмного человека.

Но вот что по-настоящему её тревожит, так это материальная сторона их будущего союза. Кэй-тян — один из членов правления акционерного общества, объединяющего всё магазины семейства Окубата.

Кроме того, по его словам, старший брат обещал в случае женитьбы перевести на его имя какую-то часть собственности, поэтому Кэй-тян видит их будущее в розовом свете и ни о чем не тревожится. Но Таэко-то понимает, что при замашках Кэй-тяна от его капитала очень скоро ничего не останется. Он уже сейчас живёт явно не по средствам. Чтобы оплатить счета, которые каждый месяц поступают из увеселительных заведений, магазинов и от портных, он вынужден чуть ли не со слезами умолять матушку дать ему взаймы из своих сбережений. Но так может продолжаться, лишь пока старушка жива, а случись с ней что-нибудь, старший брат наверняка не станет потворствовать его прихотям.

Какой бы богатой ни была семья Окубата, Кэй-тян — младший сын, поэтому рассчитывать на большую долю наследства ему не приходится. А если старший брат не одобрит его женитьбы на Таэко, так и подавно. Даже если он кое-что и получит, то наверняка займётся спекуляцией на бирже или свяжется с какими-нибудь проходимцами, которые его облапошат. Тогда братья отвернутся от него, и он останется вообще без гроша. Вот что по-настоящему её беспокоит, сказала Таэко. Ей не хочется, чтобы, случись такое на самом деле, люди шушукались у неё за спиной. Поэтому она намерена с самого начала не только ни в чем не зависеть от Кэй-тяна, но даже, если понадобится, быть в состоянии его содержать. Вот одна из основных причин, побуждающих её серьёзно заняться шитьём…

Из разговора с сестрой Сатико поняла ещё и другое: Таэко ни при каких обстоятельствах не поедет в Токио. Пока, правда, необходимости в этом не было: по словам Юкико, в доме старшей сестры и без того повернуться негде. Но если бы положение изменилось и Таэко приказали ехать в Токио, она всё равно не согласилась бы.

Когда речь зашла о том, что в последнее время Тацуо стал ещё более прижимистым, чем прежде, Таэко сказала, что не будет в обиде, если «главный дом» сократит сумму переводимых ей денег. В конце концов, у неё есть кое-какие сбережения, да и куклы приносят определённый доход. А вот Тацуо, должно быть, и в самом деле приходится нелегко — нужно кормить и одевать шестерых детей, да ещё содержать Юкико.

Таэко готова облегчить бремя его расходов. Она надеется, что в скором времени вообще сможет обойтись без какой-либо помощи со стороны «главного дома». От старшей сестры с зятем ей нужно только одно — разрешение поехать учиться во Францию. В связи с этим она хочет, чтобы Тацуо выдал ей часть, а может быть, даже и всё деньги, которые покойный отец оставил ей в приданое. Конечно, она не знает точно, на какую именно сумму может рассчитывать, но, как ей кажется, этих денег будет достаточно, чтобы прожить в Париже полгода, а то и год и покрыть всё дорожные расходы. Она не станет роптать, если на поездку уйдут всё деньги и на свадьбу ничего не останется.

Поделившись с Сатико своими намерениями, Таэко попросила её при случае поговорить со старшей сестрой и зятем. Если понадобится, добавила Таэко, она и сама готова поехать в Токио для переговоров с «главным домом». Что же касается предложения Окубаты взять на себя всё расходы, связанные с её поездкой во Францию, то Таэко отказалась даже обсуждать это сколько-нибудь серьёзно.

Кэй-тян обожает делать подобные заявления, сказала она, но ей-то лучше знать, есть у него такие деньги или нет. Быть может, он собирается выпросить их у матушки, но она не намерена принимать такие благодеяния от посторонних людей. Да и после свадьбы она не только сама не собирается прикасаться к его капиталам, но и ему не позволит этого делать. И ныне и впредь она будет рассчитывать только на себя. А Кэй-тяну она скажет, чтобы он спокойно дожидался её возвращения и не докучал больше Сатико своими визитами. Пусть Сатико будет спокойна на этот счёт…

Узнав от жены о её беседе с Таэко, Тэйноскэ сказал, что, раз Кой-сан всё так хорошо обдумала, не стоит пытаться её переубедить. Время покажет, насколько серьёзно и твёрдо решение Таэко. Но если они увидят, что из её затеи выходит толк, они постараются всеми силами ей помочь.

Как и прежде, Таэко много работала. Хотя Окубата и говорил, будто в последнее время она совсем не занимается своими куклами, по словам Таэко, это было вовсе не так. Да, она действительно хочет со временем оставить это занятие, но пока продолжает работать ещё усерднее, чем когда бы то ни было. У неё по-прежнему много заказов, и она надеется всё их выполнить, чтобы скопить побольше денег. А кроме того, ей хочется создать напоследок как можно больше по-настоящему достойных произведений. Итак, Таэко мастерила кукол, а помимо этого ежедневно проводила около двух часов в школе Норико Тамаки и продолжала брать уроки танцев.

Занятия танцами были для неё не просто развлечением, она лелеяла честолюбивую мечту получить диплом, который позволил бы ей в будущем открыть собственную школу.

Уроки танцев Таэко брала у Саку Ямамура Второй, доводившейся внучкой актёру Кабуки Итикаве Сагидзюро Четвёртому[Со времени создания японского театра (XIV в.) в Японии существовали актёрские династии, где имя переходило от отца к сыну (если не было родных сыновей, то к приёмным). Та же традиция существовала и в других сферах — в живописи, музыке, танцах. Она сохраняется и в наше время.] и в кругу знатоков известной попросту как Саги-Саку. Из двух или трёх осакских школ, носивших имя «Ямамура», школа Саги-Саку наиболее строго следовала старинным традициям. Школа эта находилась в районе Симаноути, в узеньком переулочке увеселительного квартала Татамия-мати, на втором этаже ресторанчика с гейшами. Вполне понятно, что ученицами Саку Ямамура были в основном профессиональные танцовщицы, просто же любительниц танцев и тем более барышень из «добропорядочных» семей можно было пересчитать по пальцам.

Приезжая сюда раз в неделю, Таэко быстро переодевалась — кимоно и веер она привозила в чемоданчике — и в ожидании своей очереди внимательно следила за занятиями других учениц. Держалась она вполне непринуждённо и нередко даже обменивалась двумя-тремя фразами с какой-нибудь знакомой гейшей или майко.[Майко — Так называются молодые девушки, обучающиеся профессии гейши (гейша — букв.: «артистка»). Срок обучения не регламентирован и зависит от способностей ученицы. В программу входит пение, танцы, правила сложного этикета, литература (гл. обр. поэзия) и т. п.] В этом, разумеется, не было ничего предосудительного, и всё же Таэко испытывала неловкость от сознания того, что и сама Саку, и её ученицы считают её довольно-таки бойкой и искушённой особой, особенно если учесть, как им казалось, её совсем юный возраст.

Ученицы Саку — и профессиональные танцовщицы, и непрофессиональные — в равной мере сожалели о том, что новое танцевальное искусство Токио всё более вытесняет традиции старинного танца Киото и Осаки. Желая возродить это угасающее искусство, наиболее горячие поклонницы школы «Ямамура» основали общество «Дочери Осаки» и примерно раз в месяц устраивали концерты в доме г-жи Камисуги, вдовы осакского адвоката. Таэко была активной деятельницей общества и неизменно участвовала в его концертах.

Тэйноскэ и Сатико старались не пропустить ни одного выступления Таэко и со временем познакомились со всеми «Дочерьми Осаки». Однажды — это было в конце апреля — Таэко сказала, что руководительницы общества просят разрешения устроить очередной концерт у них дома в Асии.

С июня прошлого года, из-за Китайского инцидента, в деятельности общества наступил перерыв. Однако в последнее время ученицы Саку Ямамура всё чаще заговаривали о том, что пора устроить небольшое представление. Вряд ли кто-либо станет возражать против этого, ведь их общество преследует всего лишь скромную цель изучения старинных танцев. Разумеется, программу вечера необходимо соответствующим образом продумать. Кроме того, на сей раз было решено выбрать для концерта какое-нибудь иное место, чтобы не причинять слишком много беспокойства г-же Камисуги.

Сатико, с давних пор любившая старинные танцы, охотно согласилась предоставить свой дом в распоряжение «Дочерей Осаки», хотя, по её мнению, он был гораздо менее приспособлен для таких целей, чем дом г-жи Камисуги. Впрочем, можно было бы попросить у г-жи Камисуги разборную сцену и прочий реквизит, но везти всё это в Асию из Осаки было делом весьма хлопотным. В конце концов было решено вынести мебель из двух комнат нижнего этажа, поставить в столовой золотую ширму, на фоне которой будут исполняться танцы, а соседнюю гостиную превратить в зрительный зал — гости будут сидеть прямо на ковре. Под артистическую уборную отвели одну из комнат второго этажа. Представление должно было состояться в первое воскресенье месяца, пятого июня, в час дня. В числе участниц концерта была и Таэко, которой предстояло исполнить танцевальную сцену «Снег».

С наступлением мая Таэко по два, а то и по три раза в неделю ездила заниматься в Осаку, а в последнюю неделю месяца Саку ежедневно приезжала в Асию, чтобы репетировать с нею дома. Эта пожилая пятидесятивосьмилетняя дама, которая и прежде не отличалась богатырским здоровьем, теперь ещё постоянно жаловалась на почки и почти никогда не ездила к своим ученицам на дом. И если, несмотря на жару и утомительную дорогу, она всё-таки выразила готовность приезжать в Асию, это что-нибудь да значило. Без сомнения, её подкупала увлечённость Таэко, ради любимого дела не гнушавшейся общества гейш. Кроме того, Саку, по всей вероятности, сознавала, что, ведя затворническую жизнь, вряд ли сможет поднять престиж школы «Ямамура».

Теперь и Эцуко, которой взрослые внушили, что школа Саку — место для неё неподходящее, снова загорелась желанием учиться танцевать. Саку с готовностью согласилась давать девочке уроки в Асии раз в три дня.

Определённого часа для занятий не назначали. Обычно Саку сообщала накануне, когда её следует ожидать, однако никогда не бывала точна, нередко опаздывала на час, а то и на два, а в плохую погоду и вовсе не приезжала. Поначалу такая неаккуратность создавала немалые неудобства для Таэко — у неё каждая минута была на учёте, — но потом она нашла выход: когда Саку приезжала, ей звонили в студию, и она сразу же отправлялась домой. Саку же тем временем занималась с Эцуко.

Впрочем, спешить особой необходимости у Таэко не было: Саку с её больными почками поездки давались нелегко. Добравшись наконец до Асии, она не менее получаса отдыхала в гостиной, попыхивая папиросой и беседуя с Сатико о том о сём, затем шла в столовую, где столы и стулья уже были сдвинуты в сторону, и начинала урок. Порой, напевая нужную мелодию и показывая Эцуко или Таэко то или иное движение, она вдруг начинала задыхаться, а в иные дни приезжала какая-то серая, отёкшая и говорила, что накануне, у неё был приступ. Вообще же она старалась держаться бодро и, казалось, не придавала особого значения своим недугам. «Единственное спасение для меня — это танцы», — любила она повторять. И ещё была у неё привычка — то ли из кокетства, то ли искренне — сетовать на своё косноязычие.

На самом деле Саку была великолепной рассказчицей, а её умение изображать самых разных людей было поистине непревзойдённым. Даже когда речь шла о самых обыкновенных вещах, слушая её, Сатико и всё её домочадцы то и дело покатывались со смеху. Наверное, этот удивительный дар Саку унаследовала от своего деда, знаменитого Итикавы Сагидзюро Четвёртого.

Внешность Саку тоже была незаурядной: глядя на её лицо, удлинённое и при её маленьком росте довольно крупное, можно было безошибочно определить, что в её жилах течёт актёрская кровь. Невольно думалось: живи она в старину, как прекрасно смотрелась бы она с выбритыми бровями, с чернёнными лаком зубами, в кимоно с длинным шлейфом. Как удивительно преображалось её лицо, когда она принималась демонстрировать своё мастерство имитации! Она с такой лёгкостью перевоплощалась в различных людей, как будто просто снимала и надевала маски.

В дни, когда приезжала Саку, Эцуко, вернувшись из школы, облачалась в кимоно, которое обычно надевала лишь раз в году — по случаю любования сакурой, натягивала чуть великоватые для неё таби и, взяв в руки веер школы «Ямамура», с узором из спиралевидных завитков и цветов, готовилась к уроку.

Под руководством Саку она разучивала, танец на мотив песенки:

Нет поры прекрасней
месяца яёи.[Третий месяц по старинному лунному календарю, существовавшему в Японии до буржуазной революции 1867–1868 гг.]
Расцветают вишни
храма в Омуро.
Барабаны, сямисэны
допоздна слышны.
Поглядим в глаза друг другу
Под вишнями в цвету…

Дни стояли по-летнему долгие, и, когда наступала очередь Таэко, репетировавшей «Снег», на дворе было ещё совсем светло. В саду на фоне яркой зелени газона пламенели поздние лилии. Соседские дети Фриц и Роземари, привыкшие играть в это время с Эцуко и теперь лишённые такой возможности, не без досады, но и с любопытством наблюдали с террасы за тем, что происходит в столовой. Порой к ним присоединялся и старший брат, Петер. Однажды Фриц всё-таки отважился зайти в комнату, где шли занятия.

— Госпожа наставница, — сказал он, обращаясь к Саку так, как это делали всё в доме Сатико.

— Слушаю вас, — шутливо откликнулась Саку.

— Госпожа наставница! — включилась в игру Роземари.

— Слушаю вас.

— Госпожа наставница!

— Слушаю вас.

Напустив на себя выражение величайшей серьёзности, Саку, казалось, была готова до бесконечности продолжать эту нехитрую беседу с маленькими голубоглазыми иностранцами.

3

— Кой-сан, фотограф спрашивает, можно ли ему войти, — сказала Эцуко, вбежав в комнату на втором этаже, отведённую под артистическую уборную. Она уже исполнила свой танец, очень эффектный и потому значившийся первым номером программы, но переодеться не успела и всё ещё была в парадном кимоно.

— Пусть войдёт.

Таэко, уже готовая к выступлению, стояла опираясь рукой о стену — О-Хару натягивала ей на ноги таби. Она скосила в сторону племянницы глаза — голова, увенчанная тяжёлой причёской «цубуси-симада»,[Одна из разновидностей старинной женской причёски.] оставалась неподвижной.

Эцуко глядела на Таэко словно заворожённая: в последние дни она часто видела тётку в этом наряде, причёсанную по-японски, но сегодня она казалась ей совершенно неузнаваемой. На ней было одно из свадебных кимоно Цуруко, Таэко не стала заказывать для сегодняшнего вечера новое кимоно: зрителей ожидалось не так уж много, да и времена наступили не те, чтобы позволять себе излишние траты. Сатико вспомнила, что в старом осакском доме до сих пор хранятся свадебные кимоно Цуруко, и посоветовала сестре выбрать какое-нибудь из них.

Этот свадебный наряд, состоящий из трёх кимоно, надеваемых одно на другое, был заказан ещё их отцом. Расписывали их три известных художника, запечатлев на каждом но одному из трёх прославленных видов Японии. На одном по чёрному фону был изображён храм в Ицукусиме, на другом по алому фону — поросшие соснами острова Мацусима, на третьем — но белому фону — песчаная отмель Аманохасидатэ.[Храм в Ицукусиме, острова Мацусима, отмель Аманохасидатэ — места, прославленные своей красотой. Храм в Ицукусиме (XII в.) находится в окрестностях г. Хиросимы, о-ва Мацусима — близ г. Сэндай, Аманохасидатэ — близ г. Миядзу на берегу Японского моря.] Цуруко надела эти кимоно всего лишь раз — на свою свадьбу, и даже теперь, шестнадцать лет спустя, они выглядели как новые. В белом кимоно, подвязанном чёрным атласным поясом, Таэко казалась выше и старше своих лет, в ней вдруг появилась удивительная женская статность, делавшая её очень похожей на Сатико, а лицо, ещё по-девичьи округлое, обрело выражение спокойного достоинства.

— Фотограф! — крикнула Эцуко молодому человеку лет двадцати восьми, дожидавшемуся на лестнице. — Входите, пожалуйста.

— Послушай, Эттян, так обращаться к фотографу невежливо. Надо говорить «господин Итакура».

Фотограф уже стоял в дверях.

— Кой-сан, прошу вас не двигаться. Опустившись на колени, он навёл на Таэко свою «лейку» и сделал подряд несколько снимков.

* * *

Внизу концерт был в полном разгаре. За выступлением Эцуко последовали танцы «Чёрные волосы», «Девушка у колодца» и «Великий будда». Наконец, после танца «Подарок из Эдо», который исполнила одна из лучших учениц Саку, был объявлен перерыв и подали угощение — чай и лёгкие закуски.

Зрителей собралось человек тридцать, не больше, — пригласили лишь родственников и близких друзей выступавших. Роземари и Фриц, которых усадили в первом ряду, с увлечением смотрели концерт и вели себя на удивление тихо, хотя время от времени старались усесться поудобнее, то вытягивая ноги, то садясь по-турецки, — сидеть на ковре по-японски было им непривычно. Их мать, Хильда Штольц, войдя со стороны сада, устроилась на террасе. Узнав от детей о предстоящем концерте, она изъявила желание увидеть японские танцы и пришла тотчас же, как только Фриц сообщил ей, что представление начинается. Ей предложили пройти в гостиную, но она ответила, что здесь ей вполне удобно, и охотно воспользовалась принесённым кем-то плетёным креслом.

Вскоре из-за золочёной ширмы появилась Саку в парадном кимоно с вышитыми фамильными гербами. Увидев Роземари и Фрица, она улыбнулась:

— Фриц, сегодня вы с сестричкой замечательно тихо себя ведёте.

— Да, в самом деле, — откликнулась сидевшая поблизости г-жа Камисуги. — А откуда они родом?

— Из Германии. Это друзья дочки госпожи Макиока. Я тоже с ними подружилась. Они величают меня «госпожой наставницей».

— Вот как? Наверное, им интересно посмотреть на японские танцы.

— А как хорошо они сидят по-японски, — заметил кто-то из гостей.

— Детка, — обратилась Саку к Роземари. — Вот беда, никак не вспомню твоего имени… Вам с Фрицем действительно удобно так сидеть? А то можете вытянуть ноги.

Роземари и Фриц, притихшие, не проронили ни слова. Сегодня никто не узнал бы в них шумных друзей Эцуко.

— Госпожа Штольц, боюсь, это блюдо придётся вам не по вкусу, — сказал Тэйноскэ, заметив, как та, поставив на колени тарелку с тираси,[Тираси — иначе тираси-дзуси, букв.: «разнообразные суси», т. е. суси с разной приправой. Суси — распространённое кушанье, специально приготовленные рисовые колобки с разнообразной приправой — ломтиками рыбы, морской капусты и т. п.] принялась неловко орудовать палочками. — О-Хана, — обратился он к разносившей чай служанке, — забери у госпожи Штольц эту тарелку и принеси ей что-нибудь другое. Кажется, у нас были пирожные или что-то в этом роде.

— Нет, нет, я с удовольствий пробовайт это…

— Правда?

— Да, это есть ошень вкусно…

— В самом деле нравится? Тогда принеси госпоже Штольц ложку, О-Хана.

Судя по всему, г-жа Штольц не кривила душой. Получив от О-Ханы ложку, она быстро подчистила всё со своей тарелки.

Таэко должна была выступать сразу после перерыва. Тэйноскэ, заметно волнуясь, то и дело сновал вверх и вниз по лестнице. Вот и теперь, побеседовав немного с гостями, он снова поднялся на второй этаж.

— Кажется, уже пора начинать.

— Что ж, я готова.

Таэко сидела на стуле, в окружении расположившихся прямо на татами Сатико, Эцуко и Итакуры. Им тоже подали сюда тираси.

Чтобы не запачкать наряд, Таэко постелила на колени салфетку и старалась есть маленькими кусочками, округлив рот в форме буквы «о», отчего её губы казались ещё более полными, чем обычно. Проглотив очередную порцию, она осторожно отпивала чай из чашки, которую держала О-Хару.

— Хочешь тираси? — спросила Сатико мужа.

— Я уже ел… Может быть, Кой-сан не стоит наедаться перед выступлением? Говорят, на пустой желудок в бой не идут, но танцевать, наверное, лучше именно на пустой желудок.

— Таэко почти ничего не ела за обедом и боится, как бы во время танца у неё от голода ноги не подкосились…

— Я слыхал, что в театре Бунраку [Театр Бунраку — театр кукол в г. Осаке, сохранявший традиции исполнения, возникшие ещё в XVII–XVIII вв. В наст, время его преемником является театр Асахи.] певцы-сказители ничего не едят до конца спектакля. Конечно, танец — дело несколько иное, и всё же, Кой-сан, наверное, тебе лучше не есть так много.

— Да я не так уж много и съела. Это только со стороны так кажется, потому что мне приходится есть крохотными порциями, чтобы не смазать помаду.

— Я всё это время с интересом наблюдаю за вами, Кой-сан, — сказал Итакура.

— Почему? — быстро спросила Таэко.

— Вы никогда не видели, как золотая рыбка заглатывает печенье? Сейчас вы очень на неё похожи.

— А я как раз думала, почему вы всё время смотрите мне в рот.

— Кой-сан, ты и правда похожа на золотую рыбку, — громко рассмеялась Эцуко.

— Между прочим, меня специально учили так есть.

— Кто же?

— Одна гейша, с которой я познакомилась у госпожи Саку. Оказывается, гейши особенно тщательно следят за тем, чтобы во время еды губы у них оставались сухими. Искусство заключается в том, чтобы положить кусочек пищи поглубже в рот, не касаясь губ. Этому гейши учатся смолоду, причём выбирают для упражнений самую нежную и сочную пищу — вроде соевого творога. Если после этого блюда краска на губах сохранилась, значит, всё в порядке.

— Подумать только, какие вещи знает Кой-сан, — снова произнёс Итакура.

— Господин Итакура, вы пришли сегодня посмотреть танцы? — спросил Тэйноскэ.

— Конечно. Но главным образом для того, чтобы фотографировать.

— Вы хотите использовать эта снимки для открыток?

— На сей раз нет. Мне хочется сделать памятные фотографии, ведь не так часто случается видеть Кой-сан в таком наряде.

— Господин Итакура работает сегодня бесплатно, — объявила Таэко.

* * *

Итакура был профессиональным фотографом и держал неподалёку от станции «Танака» небольшую студию с вывеской «Художественная фотография». Когда-то он служил мальчиком-учеником в одном из магазинов, принадлежащих семье Окубата. Не успев окончить среднюю школу, он попал в Америку и почти шесть лет обучался ремеслу фотографа в Лос-Анджелесе. Ходили даже слухи, будто бы он пытал счастья в Голливуде, но стать кинооператором ему не удалось.

Когда Итакура вернулся в Японию и решил открыть собственную студию, старший брат Окубаты взял его под своё покровительство. Он ссудил ему небольшую сумму и помог обзавестись клиентурой. Младший Окубата тоже весьма благоволил к этому способному молодому человеку, и, когда Таэко понадобился для рекламы фотограф, он рекомендовал ей Итакуру. С тех пор Итакура делал всё фотографии, нужные ей для рекламных буклетов и для открыток Таэко заказывала снимки только ему, что, в свою очередь, служило и для него своеобразной рекламой. Зная об отношениях Таэко с Кэй-тяном, он перенёс, на неё ту почти раболепную почтительность, которую по старой памяти питал к семье Окубата.

Со временем Итакура познакомился со всеми Макиока и благодаря приобретённому в Америке умению быстро сходиться с людьми стал в Асии, что называется, своим человеком.

Он знал по имени всех служанок, любезничал и шутил с ними напропалую. «Ну как, О-Хару, — говорил он, — пойдёшь за меня? А то я сейчас попрошу у госпожи Сатико твоей руки».

* * *

— Ну, раз сегодня вы работаете бесплатно, так, может быть, сфотографируете и нас?

— С удовольствием. Встаньте, пожалуйста, вон там, так, чтобы Кой-сан была в середине.

— А как нам лучше, встать?

— Господин и госпожа Макиока встанут за стулом, на котором сидит Кой-сан. Вот-вот, хорошо… А маленькую барышню мы поставим справа от Кой-сан.

— Вы забыли О-Хару, — сказала Сатико.

— Ну что ж, О-Хару пусть встанет слева.

— Как жаль, что с нами нет Юкико, — неожиданно проговорила Эцуко.

— Да, — вздохнула Сатико, — она наверняка огорчится, узнав, какой у нас сегодня праздник.

— Почему же ты её не пригласила, мамочка? О сегодняшнем концерте было известно ещё месяц назад.

— Я думала об этом. Но ведь она уехала совсем недавно…

Глядя в видоискатель, Итакура уже приготовился было нажать на спуск, но вдруг удивлённо взглянул на Сатико поверх фотоаппарата: ему показалось, что в глазах у неё блеснули слёзы, Тэйноскэ тоже заметил это.

Почему настроение Сатико переменилось так внезапно? Тэйноскэ уже не раз испытывал растерянность при виде слёз жены, когда что-либо вдруг напоминало ей о печальном событии, пережитом в марте, но сейчас причина была явно в чем-то ином. Должно быть, глядя на Таэко в этом белом кимоно, она вспомнила тот далёкий день, когда Цуруко выходила замуж. А может быть, мысленно представила себе другой день, когда Таэко снова наденет свадебный наряд, но уже не ради забавы, как сегодня, а всерьёз. Или, возможно, её опечалила мысль, что прежде полагается устроить судьбу Юкико. Тэйноскэ вдруг подумал, что кроме Юкико есть ещё один человек, который многое отдал бы, чтобы посмотреть сейчас на Таэко, и в нём невольно шевельнулась жалость к Окубате. Вполне возможно, что именно он прислал сюда Итакуру, чтобы сфотографировать её на память.

* * *

— Госпожа Сатою, — обратилась Таэко к молоденькой гейше, стоявшей перед зеркалом в противоположном углу комнаты. Она должна была выступать сразу после Таэко. — Можно вас на минуточку?

— Да, конечно.

Среди участниц сегодняшнего вечера было несколько профессиональных танцовщиц, в том числе гейш. Сатою, гейша из увеселительного квартала Соэмон-тё, была любимой ученицей Саку.

— Понимаете, я никогда не танцевала в кимоно с таким длинным шлейфом. Не могли бы вы объяснить мне, как сделать так, чтобы не запутаться в нём во время танца? — Таэко поднялась со стула, подошла к Сатою и принялась что-то шептать ей на ухо.

— Боюсь только, что я плохая учительница…

— Ну пожалуйста, прошу вас, — не унималась Таэко увлекая её за собой в коридор.

Снизу доносились звуки настраиваемых инструментов — сямисэнов и кокю. Прошло уже минут двадцать, как Таэко затворилась с Сатою в своей комнате.

— Кой-сан, — послышался из-за фусума голос Итакуры, — господин Макиока просит поторопиться.

— Иду, — откликнулась Таэко, раздвигая фусума. — Господин Итакура, если не трудно, придержите мой шлейф, пока я буду спускаться по лестнице.

Тэйноскэ, Сатико и Эцуко гуськом направились вслед за ними вниз. Пробравшись на своё место среди зрителей, Тэйноскэ легонько хлопнул по плечу Фрица, во всё глаза смотревшего на сцену.

— Ты знаешь, кто сейчас танцует?

Фриц всё с тем же выражением напряжённого внимания на мгновение оглянулся, коротко кивнул и снова перевёл взгляд на сцену.

4

А ровно месяц спустя, утром пятого июля, случилось непредвиденное.

В тот год сезон дождей вообще выдался на редкость обильным. Дожди зарядили ещё в мае и продолжались весь июнь. Они не прекратились и с наступлением июля, когда обычно уже устанавливается солнечная погода. Третьего числа небо снова заволокло тучами, пошёл дождь, не унимавшийся весь следующий день, а на рассвете пятого числа грянул настоящий ливень. Казалось, ему не будет конца, но при этом никому и в голову не приходило, что спустя всего лишь час или два на район Осака-Кобэ обрушится невиданное по своей разрушительной силе наводнение.

Это утро в Асии ничем не отличалось от других. Около семи часов Эцуко, как обычно, разве что только более тщательно закутанная в плащ, вместе с О-Хару вышла из дома. Её школа находилась неподалёку от западного побережья реки Асиякава, за железнодорожной линией, метрах в трёхстах к югу от шоссе, связывающего Осаку с Кобэ. Обычно О-Хару, переведя девочку через шоссе, сразу возвращалась домой, но сегодня на всякий случай решила проводить её до самой школы. Было уже половина девятого, когда О-Хару вернулась домой. Дело в том, что она встретила по пути молодых людей из отряда гражданской самоохраны, предупреждавших местных жителей о возможности наводнения, и решила, сделав крюк, посмотреть, что делается у реки. Она рассказала хозяевам, что вода в реке прибывает с ужасающей быстротой, того и гляди, достанет до моста Нарихирабаси. Однако никто в доме по-прежнему не задумывался всерьёз об опасности.

Минут через двадцать после возвращения О-Хару, надев свой изумрудного цвета дождевик и резиновые сапоги, Таэко приготовилась выйти из дома. Она спешила на занятия в школе Норико Тамаки, и Сатико даже не пыталась её удержать, хотя и сказала: «Ты только посмотри, что творится на улице!» Но Таэко была настроена на весёлый лад: будет даже интересно, если река выйдет из берегов.

Один только Тэйноскэ решил подождать, пока дождь немного утихнет. Он сидел в своём флигеле и от нечего делать листал какие-то бумаги. И тут вдруг раздался пронзительный вой сирены.

Тэйноскэ выглянул в окно. Дождь хлестал ещё неистовее, чем прежде. Под сливовыми деревьями в саду — это было самое низкое место на всём участке, там скапливалась вода даже при небольшом дождике — образовалось целое озеро, в остальном же всё выглядело как обычно. Их дом находился на значительном удалении от реки, так что никакая серьёзная опасность, казалось, им не грозила. Однако от реки до школы Эцуко рукой подать. Что, если прорвало плотину?[Большинство рек в Японии берёт начало в горах и впадает либо в Тихий океан, либо в Японское море, поэтому дождливый сезон или весеннее таяние снега в горах часто вызывают половодье в нижнем течении на равнине. Для предотвращения наводнений в Японии издавна строились плотины вдоль речных берегов, а не поперёк реки, как может подумать европейский читатель.] И если прорвало, то где именно? Не пострадала ли школа?

Чтобы не волновать Сатико, Тэйноскэ выждал некоторое время и, стараясь ничем не выдать своей тревоги, направился к дому. (Хотя от флигеля до дома было от силы шесть шагов, он успел промокнуть до нитки.)

— Что значит этот вой сирены? — испуганно спросила Сатико.

— Не знаю, но думаю, ничего страшного не произошло, — ответил Тэйноскэ и добавил, что на всякий случай выйдет посмотреть, что происходит в округе. Надев поверх кимоно плащ, он уже направился было в переднюю, но тут через чёрный ход вбежала бледная, перепуганная О-Хару в одежде, почти до пояса забрызганной грязью.

— Беда, хозяин! — воскликнула она и рассказала, что, услышав сирену, сразу же выскочила на улицу: с самого утра она не перестаёт волноваться за Эцуко. Дойдя до ближайшего перекрёстка, она увидела, что там уже полно воды. Люди говорили, что громадной силы поток несётся с гор к югу, в сторону моря. О-Хару попыталась сделать несколько шагов но воде, но очень скоро вода дошла ей до колен, и течение стало сбивать её с ног. Тут с крыши соседнего дома она услышала злой окрик: «Стой! Куда тебя несёт?» На кричавшем была форма отряда гражданской самоохраны, но, приглядевшись, О-Хару узнала в нём зеленщика Яоцунэ. «Это вы, Яоцунэ?» — крикнула она ему. Тот, как видно, тоже её узнал. «О-Хару, ты что, с ума сошла? Дальше даже мужчина пройти не сможет. У реки ужас что творится, рушатся дома, гибнут люди».

От Яоцунэ О-Хару узнала, что в верховьях рек Асиякавы и Кодзакавы, по всей видимости, произошёл оползень, каменные глыбы, обломки домов и деревья, прибитые течением к железнодорожному мосту, образовали запруду река вышла из берегов, и вода, смешанная с илом и песком, хлынула бурлящим потоком по близлежащим улицам. Кое-где глубина воды достигает трёх метров. Из окон второго этажа люди вопят о помощи. О-Хару спросила у Яоцунэ, цела ли школа, но он ничего не знал.

Вообще, сказал он, разрушения особенно велики к северу от шоссе, возможно, районы у низовья реки пострадали не так сильно. Он слышал, что на западном берегу положение не столь бедственное, как на восточном. Но вот как обстоит дело со школой, ему неизвестно. В таком случае, решила О-Хару, она во что бы то ни стало туда доберётся. Нет ли какого-нибудь кружного пути? Нет, сказал Яоцунэ, куда ни пойдёшь, всюду вода, причём чем дальше к востоку, тем глубже. К тому же течение очень сильное, так и сбивает с ног. А если попадётся навстречу какой-нибудь булыжник или коряга, и вовсе пиши пропало, унесёт прямо в море — и поминай как звали. Дюжие парни из отряда самоохраны с риском для жизни ещё кое-как переправляются через поток, держась за канаты, женщине же это явно не под силу.

О-Хару ничего не оставалось, как вернуться домой.

Не теряя времени, Тэйноскэ бросился к телефону и попытался связаться со школой, но связь была уже прервана. «Ладно, я сам туда пойду», — сказал он жене. Тэйноскэ не помнил, что ответила Сатико. Помнил только, как она устремила на него долгий, затуманенный слезами взгляд и на мгновение крепко к нему прижалась.

Тэйноскэ быстро переоделся в старый европейский костюм, натянул на ноги резиновые сапоги и, набросив плащ с капюшоном, вышел из дома.

Пройдя метров пятьдесят, он вдруг заметил, что следом за ним семенит О-Хару. На ней было уже не прежнее насквозь промокшее и грязное платье, а бумажное кимоно с подвязанными тесёмками рукавами и подоткнутым подолом, из-под которого виднелась красная нижняя рубаха.

— Сейчас же возвращайся домой, — приказал Тэйноскэ, но служанка попросила разрешения хоть немного его проводить.

— Нет-нет, там вы не пройдёте, — сказала О-Хару, видя, что Тэйноскэ собирается повернуть налево, — идите за мной!

Вскоре они вышли к шоссе и, по-прежнему никуда не сворачивая, продолжали идти в южном направлении. До железнодорожной линии, где им предстояло свернуть налево, к школе, оставалось метров двести. К счастью, пока Тэйноскэ шёл без особого труда — вода не достигала даже края его сапог. Когда же он пересёк железнодорожное полотно и подошёл к старому шоссе, то, как ни странно, вода там оказалась ещё мельче. Отсюда уже виднелась школа — из окон второго этажа выглядывали ребятишки.

— Ну, радуйся, О-Хару, школа целёхонька! — услышал у себя за спиной Тэйноскэ. Голос, без сомнения, принадлежал О-Хару, имевшей привычку от волнения разговаривать сама с собой. Тэйноскэ удивился, увидав служанку: он думал, что она вернулась домой, как он ей велел. Какое-то время она шла впереди, указывая ему дорогу, но потом незаметно отстала, и Тэйноскэ совсем про неё забыл, тем более что последние несколько метров пришлось двигаться наперерез сильному потоку. В сапоги набралась вода, и он с трудом переставлял ноги. О-Хару, при её маленьком росте, вымокла в илистой воде почти по пояс. Всё это время она старалась не отставать от Тэйноскэ: в тех местах, где течение было особенно стремительным, она то опиралась на свой сложенный зонт, то цеплялась за телеграфный столб или ограду какого-нибудь дома.

Привычка О-Хару отпускать вслух замечания, обращённые к самой себе, была хорошо известна в доме. Когда ей случалось бывать в кино, она, захваченная происходящим на экране, то и дело восклицала: «Вот это здорово!» — или: «Интересно, что же он сейчас будет делать?» Другие служанки жаловались, что с ней невозможно ходить в кино, она способна уморить своими замечаниями. Тэйноскэ невольно улыбнулся при мысли, что даже в этой критической ситуации О-Хару осталась верна себе.

* * *

После ухода Тэйноскэ Сатико места себе не находила от беспокойства. Наконец, когда дождь несколько утих, она вышла за ворота. Мимо как раз проезжал автомобиль из пристанционного гаража. Узнав её, шофёр поздоровался, и Сатико поспешила расспросить его, не знает ли он, что происходит по ту сторону железнодорожной линии, где находится школа. По словам шофёра, сам он там не был, но, как ему кажется, школа не должна пострадать, ведь она стоит на высоком месте, хотя вокруг всё залито водой. У Сатико немного отлегло от сердца. Здесь, в Асии, продолжал между тем водитель, наводнение не такое уж сильное, куда хуже, по слухам, обстоит дело у реки Сумиёсигавы. Ему в тех местах побывать не пришлось, потому что и на шоссе, и на железной дороге движение полностью прекратилось, но люди рассказывают, что там творится нечто невообразимое. До станции «Мотояма» ещё можно кое-как добраться по железнодорожному полотну, но дальше к западу образовалось целое море грязной воды. Огромные волны несутся с гор, обгоняя друг друга и сметая всё на своём пути. Люди, уцепившись кто за татами, кто за ветви деревьев, отчаянно взывают о помощи, но спасти их невозможно…

Теперь Сатико уже всерьёз забеспокоилась о сестре. Она знала, что школа Норико Тамаки находится совсем близко от реки Сумиёсигавы, как раз там, где, по словам водителя, «образовалось целое море». Обычно Таэко шла пешком по шоссе и там садилась на автобус.

— Нынче, утром я как раз встретил вашу сестру, — сказал шофёр. — Она направлялась в сторону шоссе. На ней был зелёный плащ, верно? Я думаю, она успела добраться до места прежде, чем началось наводнение… Да, в тех краях положение серьёзное…

Не помня себя. Сатико побежала в дом и непривычно громким голосом позвала: «О-Хару» Тотчас же явившаяся на её зов служанка объяснила, что О-Хару ушла вслед за хозяином и с тех пор не возвращалась. Губы Сатико дрогнули, она заплакала, как ребёнок. О-Аки и О-Хана в растерянности молча смотрели на хозяйку. Устыдившись своих слёз, Сатико выбежала из гостиной на террасу и, всё ещё продолжая всхлипывать, спустилась в сад, Сквозь проволочную сетку, разделявшую их участки, она увидела бледное лицо Хильды Штольц.

— Госпоша Макиока, ваш супруг… всё есть благополючно? Эцуко-сан… благополючно?

— Муж пошёл за Эцуко. Кажется, школа не пострадала. А ваш супруг?

— Он скоро-скоро отправлялься в Кобэ за Петер и Руми. Я ушасно вольноваться.

Из троих детей Штольцев только маленький Фриц пока не ходил в школу, а Петер и Роземари учились в Кобэ, в школе при немецком клубе. Прежде Сатико нередко видела, как они по утрам выходили из дома вместе с отцом, который служил тоже в Кобэ. Однако в последнее время дети всё чаще ездили в Кобэ одни: из-за Китайского инцидента фирма, в которой служил их отец, значительно сократила свою деятельность и г-н Штольц сплошь и рядом оставался дома. Именно так случилось и сегодня. Г-н Штольц не поехал на службу, но потом, забеспокоившись о детях, отправился за ними в Кобэ. Никто ещё не знал тогда ни о том, насколько серьёзно наводнение, ни о том, что железнодорожное сообщение с Кобэ прервано, и теперь г-же Штольц оставалось лишь молить бога, чтобы муж смог благополучно добраться до школы.

Хильда Штольц говорила по-японски намного хуже своих детей, и для Сатико было затруднительно объясняться с нею — порой ей приходилось даже прибегать к своим скудным познаниям в английском языке.

— Вот увидите, с вашим супругом не случится ничего худого, — пытаясь хоть немного успокоить и ободрить соседку, сказала Сатико. — Затопило только Асию и Сумиёси, Кобэ же, по всей вероятности, вовсе не пострадал. Петер-сан и Руми-сан в полной безопасности, я в этом совершенно уверена, успокойтесь, пожалуйста.

Поговорив с г-жой Штольц, Сатико вернулась в гостиную, а ещё через несколько минут в воротах, которые она оставила открытыми, показалась Эцуко с Тэйноскэ и О-Хару.

* * *

Из рассказа мужа Сатико узнала, что школа Эцуко и в самом деле нисколько не пострадала. Но поскольку всё вокруг было затоплено водой, из опасения, что вода поднимется ещё выше, занятия отменили и детей отвели на второй этаж, где они ждали, пока за ними придёт кто-нибудь из родных. Таким образом, Эцуко ничуть не испугалась и только беспокоилась о доме. Тэйноскэ оказался в числе первых, кто поспешил забрать своих детей.

Поблагодарив директора и учителя, Тэйноскэ вместе с дочерью и О-Хару пустился в обратный путь. Только что, в школе, Тэйноскэ пожалел, что сразу не отправил служанку домой, — ему было неловко, когда она, вся мокрая и грязная, на виду у изумлённых учителей и родителей бросилась к Эцуко с громкими возгласами: «Барышня! Живая!» Но теперь присутствие О-Хару было просто неоценимо. Вода всё прибывала, и течение становилось всё более бурным, поэтому Тэйноскэ пришлось часть пути нести Эцуко на спине. Не будь с ними О-Хару, которая шла впереди навстречу потоку, принимая на себя его натиск, Тэйноскэ вряд ли удержался бы на ногах. Самой О-Хару, конечно, тоже было нелегко: временами вода доходила ей до пояса. Устав идти наперекор бегущему с севера потоку, они при первой же возможности повернули к западу, однако здесь, на уличных перекрёстках, передвигаться стало особенно трудно и опасно. К счастью, оказалось, что в одном месте протянут канат, и, ухватившись за него, они смогли благополучно миновать трудный участок, в другом им помог человек из отряда гражданской самоохраны, в третьем они были вынуждены рассчитывать только на себя да на зонтик О-Хару.

Казалось бы, Сатико должна была радоваться благополучному возвращению дочери и благодарить мужа и О-Хару, но она по-прежнему не находила себе места от беспокойства. Едва дослушав рассказ Тэйноскэ, она снова залилась слезами:

— Кой-сан… Что с нею?..

5

Обычно, чтобы дойти до школы и вернуться обратно, Тэйноскэ требовалось не более получаса, сегодня же на это ушёл целый час, даже больше. Пока Тэйноскэ отсутствовал, Сатико успела узнать кое-какие новые подробности о наводнении в Сумиёси: вся местность к западу от станции «Танака» превратилась в сплошную бурлящую реку район, где находилась школа Норико Тамаки, оказался, таким образом, в числе наиболее тяжело пострадавших от наводнения рынок Конан и площадка для игры в гольф, расположенные к югу от шоссе, были полностью затоплены и слились с морем количество жертв и разрушений не поддавалось исчислению.

Одним словом, всё дошедшие до Сатико известия были отнюдь не утешительными, и она уже почти потеряла надежду увидеть сестру в живых. Но Тэйноскэ, переживший знаменитое Токийское землетрясение[Опустошительное землетрясение 1 сентября 1923 г., на две трети разрушившее район Токио — Иокогамы и унёсшее многие десятки тысяч человеческих жизней.] и знавший по опыту, что слухи бывают преувеличенными, пытался, как мог, её успокоить. Он слышал, что по железнодорожному полотну можно дойти до Мотоямы, так почему бы ему не отправиться туда и не увидеть собственными глазами, что там происходит? Если всё обстоит действительно так, как утверждают люди, дальше ему, конечно, не пробраться, но он почему-то был уверен, что положение не настолько серьёзно. Во время землетрясения он убедился, что от стихийных бедствий гибнет не так уж много людей, как обычно себе представляют. Даже в самых, казалось бы, безнадёжных ситуациях людям удаётся каким-то чудом спастись… Во всяком случае, пока ещё рано оплакивать Таэко. Сатико должна взять себя в руки и спокойно ждать его возвращения. Он просит её не волноваться, если задержится. Рисковать собой без надобности он не собирается, и если поймёт, что дальше не пройти, то повернёт назад.

Захватив с собой немного еды, фляжку с бренди и кое-какие лекарства, Тэйноскэ надел спортивные брюки и ботинки (он уже имел возможность убедиться, как неудобны в таких случаях сапоги) и снова вышел из дома.

До школы Норико Тамаки по железной дороге было километра четыре. Любивший пешие прогулки, Тэйноскэ хорошо знал эти места и не раз проходил милю этой школы. Она находилась неподалёку от женской гимназии Конан, на улице, параллельной железной дороге, примерно в километре с небольшим к западу от станции «Мотояма». От железнодорожного полотна школу отделяло каких-нибудь сто метров. Если он сможет добраться до гимназии по насыпи, думал Тэйноскэ, то, возможно, ему удастся подойти и к школе Норико Тамаки, ну а если не сможет, то по крайней мере увидит, что там происходит.

* * *

Едва Тэйноскэ вышел за ворота, как вслед за ним опять устремилась О-Хару, по на сей раз он строго приказал ей вернуться: сейчас она должна быть долга рядом с Сатико и Эцуко, мало ли что может случиться в его отсутствие.

Пройдя метров пятьдесят к северу, Тэйноскэ поднялся на железнодорожную насыпь. Поначалу никаких зловещих признаков наводнения не было заметно, только рисовые поля по обеим сторонам пути были сплошь залиты водой. Около Танабэ, когда лес уже остался позади, вода стояла только к северу от дороги, с южной же стороны всё выглядело совсем как обычно. Но по мере приближения к Мотояме на юге тоже показалась вода. Однако рельсовый путь впереди по-прежнему казался свободным и безопасным. Время от времени навстречу Тэйноскэ попадались группки юношей-гимназистов. В ответ на его расспросы они повторяли одно и то же: здесь-то ещё ничего, но вот за станцией «Мотояма» форменный потоп, там образовалось целое море.

— Мне нужно попасть к западу от женской гимназии, — сказал Тэйноскэ.

— Это совершенно исключено, — отвечали гимназисты. — Когда мы вышли из гимназии, вода всё ещё продолжала прибывать. Сейчас, наверное, даже по рельсам не пройти, всё затопило.

У станции «Мотояма» зрелище, было и в самом деле устрашающее. Чтобы немного передохнуть, Тэйноскэ решил зайти в вокзальное помещение. Улица перед станцией была уже под водой. Вода просачивалась и внутрь вокзального здания, несмотря на устроенные у входа заграждения из мешков с песком и циновок. Железнодорожные служащие и гимназисты по очереди отгоняли мётлами воду. Опасаясь, что его тоже привлекут к работе, Тэйноскэ решил здесь не задерживаться и, наскоро выкурив папиросу, под дождём снова зашагал к железнодорожному полотну.

Вода была жёлтая, мутная, совсем как в Янцзы, и временами на её поверхности виднелись сгустки какой-то тёмной кашицы, напоминающей фасолевый мармелад. Шагая по этой воде, Тэйноскэ вдруг с удивлением вспомнил, что прежде здесь был железнодорожный мост, под которым текла крохотная речушка. Теперь, превратившись в многоводную реку, она вышла из берегов и полностью затопила мост. Миновав мост, Тэйноскэ заметил, что под ногами стало опять достаточно сухо, но по обе стороны полотна высоко поднималась вода. А впереди, прямо перед ним, простиралось то самое «целое море», о котором говорили гимназисты. Слова «величественный» или «грандиозный» не очень-то вяжутся с картиной стихийного бедствия, и всё же они довольно точно передают первое впечатление Тэйноскэ от представившегося его взору зрелища — оно вселяло в него не столько ужас, сколько неизъяснимый священный трепет.

Тэйноскэ хорошо знал этот край с его полями и садами, сосновыми рощами и речушками, с разбросанными тут и там старинными крестьянскими усадьбами и европейскими домиками под красными черепичными крышами. Этот южный склон горы Рокко, отлого спускающийся к Осакскому заливу, был любимым местом его прогулок, он считал, что в окрестностях Осаки и Кобэ невозможно сыскать другой такой уголок, где дышалось бы так легко и где всё вокруг так радовало бы глаз.

Теперь здесь бушевала стихия, как в худшую пору разлива рек Янцзы или Хуанхэ. Положение усугублялось тем, что наводнение сопровождал возникший в горах оползень. Гигантские волны, набегая друг на друга, скатывались вниз и с грохотом разбивались, разбрасывая во всё стороны пену и брызги. Вода клокотала, точно в гигантском котле. Там, где вскипали волны, была уже не река, а настоящее море — тёмное, мутное, как во время летнего шторма. Железнодорожное полотно, где сейчас стоял Тэйноскэ, уходило в это мутное море наподобие пирса, то почти скрываясь под водой, то вдруг выныривая на поверхность решёткой из шпал, — почву из-под них вымыло. Тэйноскэ вдруг заметил двух маленьких крабов, копошившихся у него под ногами, — наверное, они приползли сюда в поисках спасения.

Будь Тэйноскэ один, он наверняка повернул бы назад, но у него неожиданно появились попутчики — группа гимназистов. Паника возникла часа через два после начала занятий. Уроки отменили, и юноши побежали на станцию «Окамото», с трудом преодолевая несущийся навстречу поток. Когда выяснилось, что поезда не ходят, они решили податься в Мотояму, но и там железнодорожное сообщение было прервано. Тогда они решили передохнуть на станции (именно их видел Тэйноскэ с мётлами в руках), а потом, встревоженные тем, что вода всё прибывает и прибывает, разделились на две группы: одна отправилась по железнодорожному полотну в Осаку, другая — в Кобэ.

Это были весёлые, жизнерадостные ребята. Казалось, они вовсе не задумывались об опасности и громко смеялись всякий раз, когда кто-нибудь из них оступался и соскальзывал в воду. Тэйноскэ шёл за ними следом, осторожно переступая со шпалы на шпалу в тех местах, где рельсы вздыбливались над несущейся с бешеной скоростью водой.

Вдруг сквозь шум дождя и гул потока Тэйноскэ услышал, как кто-то окликает их: «Эй! Послушайте!» Метрах в пятидесяти от них стоял застрявший посреди воды поезд. Высунувшись из окон, юноши в гимназических формах кричали своим товарищам, чтобы они остановились.

— Дальше идти опасно! В Сумиёси такое наводнение, что туда не пробраться! Идите к нам!

Тэйноскэ ничего не оставалось, как забраться в поезд вместе со своими попутчиками. Это был экспресс, направлявшийся в Кобэ. Здесь, в вагоне третьего класса, кроме гимназистов нашло себе прибежище довольно много людей. Отдельную группу составляли несколько корейских семей — как видно, оставшихся без крова. Неподалёку от них сидела болезненного вида, старушка со своей служанкой и непрерывно шептала молитвы. Какой-то мужчина, скорее всего торговец, зябко поёживался в холщовой нижней рубахе, и кальсонах в ногах у него стоял большой забрызганный грязью узел, в котором, должно быть, лежал его товар на спинке сиденья было раскинуто его мокрое кимоно и шерстяной набрюшник.

Гимназисты заметно повеселели после того, как к ним присоединились однокашники, и без умолку о чем-то болтали. Кто-то достал из кармана коробочку с леденцами и стал угощать товарищей. Другой, стащив с ног сапоги, вылил смешанную с грязью воду и принялся рассматривать свои разбухшие от воды ступни. Третий, раздевшись почти донага, выжимал насквозь промокшую форму. Несколько гимназистов стояли в проходе, как видно, не рискуя садиться в мокрой одежде. Они попеременно выглядывали из окна и каждый раз отпускали шумные реплики:

— Ой, смотрите, крыша плывёт!

— А вон там — циновка.

— Видали, сколько деревьев?

— Велосипед!

— Подумаешь, велосипед! Да вон целый автомобиль! Вот это да!

Наконец кто-то воскликнул:

— Глядите-ка, собака!

— Собака! Собака в воде!

— Надо как-нибудь помочь ей выбраться оттуда.

— Да что ты, она дохлая.

— Нет, живая, вон там, на рельсах…

Собака, по виду некрупный терьер, сотрясаясь всем своим мокрым грязным телом, забилась под поезд, чтобы укрыться от дождя. Двое или трое гимназистов выскочили из вагона и вскоре вернулись вместе с собакой. Собака отряхнулась от воды и тихонько улеглась в ногах своих спасителей, не сводя с них испуганных, полных ужаса глаз. Кто-то поднёс к её носу леденец, но она не притронулась к нему, только понюхала.

Тэйноскэ озяб. Сняв с себя мокрый плащ и пиджак, он повесил их на спинку сиденья и, сделав несколько глотков из фляжки, закурил папиросу. Время близилось к часу, но есть ему не хотелось. Он поглядел в окно. Прямо напротив, с северной стороны, виднелось здание Второй начальной школы в Мотояме из окон первого этажа, словно из ворот гигантского шлюза, хлестала мутная вода. Тэйноскэ подумал, что женская гимназия Конан находится в каких-нибудь пятидесяти метрах от поезда. В обычное время до школы Норико Тамаки он добрался бы отсюда за несколько минут…

В вагоне стало неожиданно тихо. Гимназисты умолкли и посерьёзнели. По-видимому, даже эти жизнерадостные юноши почувствовали, что сейчас не до забав. Высунувшись из окна, Тэйноскэ увидел, что железнодорожная колея, по которой они шли с гимназистами от станции «Мотояма», полностью затоплена. Поезд стоял словно на островке посреди открытого моря, но и этот островок мог в любую минуту уйти под воду, если внизу, под рельсами, грунт уже размыт…

Вода поднималась всё выше и выше, хотя пока ещё между её поверхностью и колёсами поезда оставалось не меньше полутора метров. Принесённые с гор мутные волны разбивались о насыпь, как о морской берег, взметая фонтаны брызг. Пассажиры бросились закрывать окна.

Снаружи всё бурлило, клокотало, вихрилось, пенилось.

Вдруг из соседнего вагона прибежал человек в форме почтальона, а за ним кондуктор и десятка два пассажиров.

— Прошу всех перейти в следующий вагон, — крикнул кондуктор, — передние вагоны уже в воде!

Всё тотчас повскакивали со своих мест и, хватая на ходу кто свои пожитки, кто мокрую одежду или сапоги, устремились прочь.

— Это спальный вагон, а у меня билет на сидячее место, — сказал кто-то.

— Ничего, — отвечал кондуктор. — Располагайтесь на спальных местах. Сейчас не до билетов.

Кое-кто из пассажиров воспользовался этим разрешением и попробовал было прилечь, по вскоре всё снова в тревоге приникли к окнам. Рядом с вагоном оглушительно ревел поток. Старушка продолжала усердно читать молитву. Громко плакали корейские ребятишки. Вдруг послышался чей-то голос:

— Глядите, вода поднялась вровень с железнодорожным полотном!

Всё снова вскочили с мест и бросились к окнам. Вода подступила к самому краю насыпи и готова была перехлестнуть через соседнюю колею.

— Как вы думаете, здесь мы в безопасности? — обратилась к кондуктору женщина лет тридцати, по виду жительница предместья.

— Как вам сказать? Если вы знаете более надёжное место, постарайтесь перебраться туда…

Тэйноскэ рассеянно смотрел вдаль, где крутилась попавшая в водоворот телега. Выходя из дома, он обещал жене не предпринимать никаких опрометчивых шагов и в случае опасности вернуться с полпути. И вот незаметно для самого себя он попал в такой переплёт. Но даже сейчас мысль о смерти не приходила ему в голову. Он продолжал верить, что в последний момент какой-нибудь выход непременно найдётся, в конце концов, он ведь не женщина, не ребёнок. Куда больше его беспокоила судьба Таэко — он вдруг вспомнил, что школа Норико Тамаки помещается в одноэтажном доме.

Ещё совсем недавно Тэйноскэ казалось, что для тревоги и отчаяния у Сатико не было оснований, но сейчас он подумал: а что, если жену не обмануло предчувствие? Перед его мысленным взором вдруг предстала Таэко, такая, какой он её запомнил во время танца, месяц назад, — удивительно милая и необычайно прелестная. Тэйноскэ вспомнил, как в тот незабываемый день всё они выстроились вокруг неё для семейного снимка и как на глазах у Сатико ни с того ни с сего навернулись слёзы. Кто знает, может быть, сейчас Таэко, забравшись на крышу, взывает о помощи, а он сидит здесь, в двух шагах от неё, и бездействует. Неужели нельзя ничего предпринять? Тэйноскэ подумал, что никогда не простит себе, если вернётся домой один, не попытавшись вызволить Таэко из беды…

Перед глазами у него вставало лицо жены, то озарённое улыбкой благодарности, то залитое слезами отчаяния.

Пока Тэйноскэ предавался своим мыслям, произошло непредвиденное: вода с южной стороны железнодорожного полотна стала убывать, кое-где показался песок. С северной же стороны, напротив, она поднималась всё выше, волны перехлёстывали через соседнюю колею и подступали к той, на которой стоял поезд.

— Смотрите, с этой стороны вода уходит! — воскликнул кто-то из гимназистов.

— Ой, правда. Значит, можно продолжать путь.

— Давайте попробуем добраться до женской гимназии.

Гимназисты первыми выскочили из вагона, за ними, подхватив свои чемоданы и узлы, последовали другие пассажиры. Не успел Тэйноскэ спрыгнуть с насыпи, как за спиной у него послышался оглушительный грохот: в сторону поезда мчалась чудовищной силы волна. Она, подобно водопаду, обрушилась на Тэйноскэ, а откуда-то сбоку внезапно выскочило бревно. Едва удержавшись на ногах, Тэйноскэ наконец ступил на свободный от воды островок, сразу же по колено увяз в песке и, пытаясь высвободить ногу, потерял ботинок. Сделав ещё пять или шесть шагов, каждый раз с усилием вытаскивая из песка то одну, то другую ногу, он снова оказался посреди бурлящего потока шириной не меньше двух метров. Люди, шедшие впереди, то и дело оступались и падали в воду. Стремительное течение было во много крат страшнее того потока, через который он утром переносил Эцуко. Несколько раз Тэйноскэ казалось, что всё кончено — он никогда отсюда не выберется. Когда же ему наконец удалось преодолеть эту трудную переправу, он снова по пояс увяз в песке и сумел высвободиться только благодаря тому, что ухватился за телеграфный столб. Женская гимназия была прямо перед ним, на расстоянии каких-нибудь десяти метров, но, чтобы подобраться к ней — а иного пути попросту не было, — предстояло преодолеть ещё один не менее бурный и стремительный поток. И тут совершенно неожиданно ворота гимназии распахнулись, и кто-то протянул ему бамбуковые грабли. Тэйноскэ уцепился за них и вскоре оказался в воротах.

6

Во втором, часу дня дождь наконец пошёл на убыль. Вода, однако, начала мало-помалу отступать только часа в три пополудни, когда дождь совсем прекратился и кое-где в просветах между облаками показались кусочки голубого неба.

Как только выглянуло солнце, Сатико вышла на террасу. Над яркой, умытой дождём зеленью газона порхали две белые бабочки. В зарослях утопающей в воде травы между кустами сирени и сандаловым деревом, выискивая корм, копошился голубь. Глядя на эту безмятежную картину, трудно было поверить, что только что где-то совсем рядом бушевало наводнение. О нём напоминали разве что отключённые в доме электричество, газ и канализация. Впрочем, недостатка в воде здесь не испытывали — во дворе имелся колодец.

Прикинув, что муж и сестра вернутся мокрые, и грязные, Сатико распорядилась согреть для них ванну. Эцуко ушла с О-Хару к реке, и в доме было тихо. Лишь время от времени с заднего двора доносились звуки опускаемого в колодец ведра — электрический насос не работал — и голоса служанок и слуг из соседних домов, один за другим приходивших к ним за водой и судачивших с О-Ханой и О-Аки о наводнении.

Около четырёх часов дня в дом Сатико явился первый посетитель — осведомиться, не пострадала ли её семья от наводнения. Это был Сёкити, сын того самого Отояна, на чьём попечении остался дом в Уэхоммати.

В Осаке, рассказал Сёкити, не было и намёка на наводнение, никто не мог даже предположить, какая катастрофа постигла пригороды. О грандиозном наводнении в Сумиёси и Асии стало известно лишь в полдень из экстренного выпуска газеты. Сёкити сразу же отпросился со службы и отправился в Асию. И вот наконец добрался. Сперва он ехал на поезде, потом был вынужден пересесть в автобус, наконец, какую-то часть пути проделал на попутном грузовике, затем на такси, едва уговорив водителей его подбросить. В тех местах, где невозможно было проехать на машине, Сёкити шагал прямо по воде. За спиной у него болтался рюкзак с провизией, выпачканные в грязи брюки были закатаны до колен, ботинки он нёс в руках.

Около моста Нарихирабаси он насмотрелся таких ужасов, признался Сёкити, что уже опасался застать на месте дома Сатико груду развалин. Подойдя к воротам, он просто-таки не поверил своим глазам, как будто кто-то всего лишь глупо пошутил насчёт наводнения.

— А-а, вот и вы, маленькая барышня, — затараторил Сёкити, увидев Эцуко. — Как хорошо, что вы целы-невредимы.

Сёкити недаром слыл заядлым говоруном. Он всё говорил и говорил, но наконец, как видно спохватившись, спросил Сатико, не может ли быть ей чем-нибудь полезен. Что с господином Тэйноскэ и Кой-сан? И Сатико откровенно рассказала ему обо всех своих треволнениях.

С самого утра каждое новое известие повергало её во всё большее отчаяние. Она узнала, например, что в верховьях реки Сумиёсигава долина глубиной в несколько десятков дзё, от музея «Хакуцуру» до виллы Номура, полностью погребена под песком и булыжниками, что железнодорожный мост через реку Сумиёсигава сплошь завален каменными глыбами и деревьями с начисто ободранной корой, так что проехать по нему невозможно, что к расположенному в низине метрах в трёхстах от железнодорожного полотна многоквартирному дому Конан прибило множество трупов, что трупы эти настолько обезображены, так облеплены песком, что опознать их невозможно, что наводнение не пощадило и Кобэ и много людей погибло в затопленном тоннеле на линии электрички, курсирующей между Кобэ и Осакой.

Сатико понимала, что в чем-то эти слухи, безусловно, преувеличены, и всё же рассказы о множестве трупов, скопившихся вблизи дома Конан, попросту ошеломили её. Она знала, что школа Норико Тамаки находится совсем близко оттуда, только по другую сторону железной дороги. Стало быть, именно там, в районе этой школы, было больше всего жертв.

С приходом О-Хару Сатико окончательно утвердилась в своих мрачных догадках. Как выяснилось, О-Хару, не меньше Сатико обеспокоенная судьбой Тэйноскэ и Кой-сан, спрашивала каждого встречного о положении дел в тех местах, и всё сходились на том, что на восточном берегу реки Сумиёсигава больше всего пострадал именно тот район. Даже теперь, когда, вода повсюду начала заметно убывать, этот район оставался по-прежнему затопленным более чем на три метра.

Поначалу Сатико не очень беспокоилась о Тэйноскэ, она знала, что он человек достаточно благоразумный, кроме того, отправляясь на поиски Таэко, он обещал ей быть осторожным.

Однако по мере того, как время шло, к её тревоге о Таэко добавилась тревога о муже. Если местность вокруг школы так сильно пострадала, значит, добраться туда невозможно и Тэйноскэ давно уже должен был бы вернуться. Почему же в таком случае его всё ещё нет? Быть может, надеясь продвинуться вперёд ещё немножко, ещё чуть-чуть, он, сам того не ведая, попал в западню? Кроме того, Сатико знала, что, при всей своей осмотрительности, Тэйноскэ не из тех, кто с лёгкостью отказывается от задуманного. Возможно, он просто ищет какой-нибудь обходной путь к школе или ждёт, пока вода хоть немного схлынет. И потом, даже если он уже разыскал и спас Таэко, они не могли бы так скоро добраться до дома, ведь всё дороги затоплены. Ничего удивительного, если они вернутся только часам к шести или даже к семи…

Воображению Сатико рисовались всевозможные картины, от самых радужных до самых безнадёжных, пока наконец последние не стали казаться ей наиболее, правдоподобными.

Выслушав Сатико, Сёкити сказал, что её опасения совершенно напрасны, но ради её спокойствия он готов отправиться туда, посмотреть, что там происходит. Сатико не замедлила ухватиться за это предложение, хотя и понимала, что разыскать Тэйноскэ или Таэко ему вряд ли удастся. Сёкити тотчас же собрался в путь, и Сатико пошла его проводить. Было около пяти часов вечера.

Дом Сатико был расположен так, что попасть в него можно было с двух разных улиц. Выйдя вместе с Сёкити через ворота с тыльной стороны дома, Сатико, чтобы немного размяться, дошла по улице до главных ворот, которые оставались открытыми, потому что звонок не работал, и оттуда прошла в сад.

— Госпоша Макиока, — послышался голос Хильды Штольц. — Ваша дочка… я знаю, всё есть в порядке. Вы теперь чувствовайт себя лючше?

— Да, спасибо. Эцуко благополучно вернулась домой. Но я очень беспокоюсь о сестре. Муж отправился её разыскивать. — И Сатико, стараясь выражаться как можно проще и понятнее, повторила соседке то, что только что рассказала Сёкити.

— О, мой бог! — сочувственно произнесла г-жа Штольц, прищёлкнув языком. — Я вас хорошо понимать. Ошень вам сочувствовайт.

— Спасибо. А что ваш супруг?

— Он ещё нет здесь. Я не знать покой.

— Наверное, ему и в самом деле пришлось проделать весь путь до Кобэ.

— Я так думать. Но в Кобэ тоже много вода. И в Нада, и в Рокко, и в Оисикава, всюду вода, вода, вода… Что с мой муж? Что с Петер, с Роземари?.. Я совсем, совсем, не знать покой…

Сатико казалось совершенно невероятным, чтобы с г-ном Штольцем, человеком, рослым, крепким, рассудительным, один вид которого внушал ощущение надёжности, могло произойти какое-нибудь несчастье. Она была уверена, что и Петер с Роземари в полной безопасности, — их школа расположена достаточно высоко даже для Кобэ. Скорее всего, они просто не могут попасть домой, похоже, что на дорогах вода.

Но г-жа Штольц, конечно же, предполагала самое худшее, и всё попытки Сатико успокоить её оказывались тщетными.

— Нет, — говорила Хильда Штольц, — я хорошо знать, в Кобэ ушасная вода. Много, много погибал.

Глядя на заплаканное лицо г-жи Штольц, Сатико от всей души хотелось её ободрить, и всё же под конец, когда всё разумные доводы были исчерпаны, ей ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к обычным в таких случаях избитым фразам, что, мол, всё будет хорошо, она ничуть в этом не сомневается.

Вдруг послышался скрип калитки, и Джонни бросился к воротам. У Сатико подпрыгнуло сердце: «Это Тэйноскэ!» Однако за деревьями мелькнула чья-то фигура в незнакомом темно-синем костюме и панаме.

— Кто это? — спросила Сатико у О-Хару, уже спешившей к ней с террасы.

— Господин Окубата.

— А-а, — растерянно протянула Сатико. Вот уж кого она никак не ждала, хотя именно сегодня появление Окубаты было вполне естественным. Но как ей держаться с ним? В любой другой ситуации она, конечно же, отказалась бы его принять (так она решила для себя сама, такова же была и воля Тэйноскэ), но сегодня случай был особый. Окубата пришёл, беспокоясь о Таэко, и прогнать его было бы жестоко. Сегодня, только сегодня, она позволит Окубате дождаться Таэко и вместе с ним порадоваться её благополучному возвращению…

— Господин Окубата спросил, дома ли Кой-сан, и, когда я ответила, что она ещё не вернулась, сказал, что хочет повидать вас…

Окубата знал, что в этом доме его отношения с Таэко хранят в тайне. И если уж этот напыщенный, высокомерный барчук не постеснялся спросить о Таэко у встретившей его прислуги, значит, он не на шутку встревожен. Сегодня эта его бестактность не только не рассердила, но, напротив, тронула Сатико.

— Проводи его в комнаты, — сказала она прислуге.

Приход Окубаты был удобным поводом прервать тягостную беседу с г-жой Штольц, по-прежнему стоявшей у проволочной сетки.

— Извините, пожалуйста, ко мне пришли, — объяснила Сатико соседке.

Сатико поднялась к себе на второй этаж, чтобы привести в порядок опухшее от слёз лицо, по пути велев прислуге подать гостю охлаждённый в колодце чай — холодильник всё ещё не работал. Когда Сатико наконец вошла в гостиную, Окубата, совсем как в прошлый раз, вскочил и вытянулся, словно по стойке «смирно». Безупречная аккуратность его великолепно отутюженного костюма производила странное впечатление. Сатико невольно подумала о сплошь заляпанной грязью одежде Сёкити.

Узнав, что из Осаки до Асии начали ходить электрички, сказал Окубата, он сел в поезд и доехал до Асии, а от станции шёл пешком. Кое-где на дороге вода ещё держится, но пройти можно, пришлось только снять ботинки и закатать брюки.

— Мне следовало приехать к вам раньше, — продолжал Окубата, — но дело в том, что я узнал о наводнении совсем недавно. Я вспомнил, что как раз сегодня Кой-сан должна быть на занятиях у модистки. Она поехала туда ещё до того, как всё это началось?

По правде говоря, Сатико решила принять Окубату не без тайного умысла. Ей казалось, что сейчас он лучше, чем кто-либо другой, сумеет её понять. Она поделится с ним своими тревогами о муже и сестре и хоть немного избавится от гнёта томительного ожидания. Но теперь, глядя на него, она почувствовала, что в излишнюю откровенность пускаться не следует.

Судя по всему, беспокойство Окубаты о Таэко было вполне искренним, но вместе с тем в его скорбном лице и в его речах сквозила какая-то наигранность. Сатико не могла отделаться от мысли, что им движет расчёт. Уж не решил ли он воспользоваться нынешней трагической ситуацией, чтобы расположить их в свою пользу? Отвечая на вопросы Окубаты, Сатико в самых сдержанных тонах рассказала о том, что наводнение началось, по-видимому, вскоре после того, как Таэко добралась до школы. Насколько ей известно, местность, где находится школа, пострадала от наводнения особенно сильно, и она с самого утра беспокоится за сестру. Тэйноскэ отправился на поиски Таэко — это было около одиннадцати часов утра. Примерно час назад туда же отправился Сёкити, который примчался из Осаки, чтобы узнать, как обстоят дела у них в Асии. Пока никто из них не вернулся, и она не знает, что думать…

Окубата немного помялся, а потом, как и ожидала Сатико, спросил, нельзя ли ему остаться подождать здесь, пока вернётся Таэко. «Пожалуйста, сколько вам будет угодно», — любезно ответила Сатико и ушла к себе. Сказав одной из служанок, что гость пока не уходит, она распорядилась подать ему ещё чаю и несколько последних журналов.

— Эттян, пойди сюда, пожалуйста, — позвала Сатико. Беседуя с Окубатой, она заметила, что девочка несколько раз заглянула в гостиную, как видно, желая узнать, кто пришёл. — Эттян, почему ты заглядываешь в комнату, когда я разговариваю с гостем? Это нехорошая привычка.

— Я не заглядывала.

— Не нужно говорить неправду, я видела. Воспитанные девочки так себя не ведут.

Эцуко залилась краской и виновато потупилась. Вскоре, однако, Сатико снова услышала её шаги на лестнице.

— Вернись, пожалуйста. Оставайся у себя в комнате.

— Почему?

— Ты должна учить уроки. Очень возможно, что завтра у вас в школе будут занятия.

Усадив девочку за учебники и поставив около её письменного стола ароматическое курение от комаров, Сатико вернулась к себе в комнату и прошла прямо на веранду, откуда хорошо просматривалась улица: она надеялась с минуты на минуту увидеть направляющихся к дому Тэйноскэ с Таэко.

С соседнего участка послышался густой басовитый голос:

— Хильда! Хильда! — Г-н Штольц с поднятой вверх рукой шёл через сад к жене, возившейся с чем-то на заднем дворе. За ним шествовали Петер и Роземари. Увидев мужа, г-жа Штольц вскрикнула и бросилась ему на шею. В саду было ещё светло, и сквозь листву деревьев, растущих вдоль изгороди, Сатико хорошо видела это супружеское объятие, напомнившее ей европейские кинофильмы. Потом г-жа Штольц принялась осыпать поцелуями Петера и Роземари.

Сатико поспешила незаметно уйти с веранды, а г-жа Штольц, как видно не подозревая, что та наблюдала за ними, в порыве какой-то безумной радости подбежала к изгороди, крича во весь голос:

— Госпоша Макиока! Мой муж здесь! Петер и Роземари здесь!..

— Как я рада за вас! — откликнулась Сатико, выйдя на веранду. В тот же миг в соседнем окне показалась Эцуко.

— Петер-сан, Руми-сан! — радостно закричала девочка. — Ура! Ура!

Дети принялись махать друг другу руками. Их примеру последовали и Хильда Штольц с мужем.

— Скажите, пожалуйста, вашему супругу пришлось проделать весь путь до Кобэ? — спросила Сатико.

— Мой муж не ходить Кобэ. Он встречать Петер и Руми на дорога. После это они идти сюда всё вместе.

— Ах, вот как? Господин Штольц встретил детей по дороге в Кобэ? Как удачно, что они не разминулись. Петер-сан, — обратилась Сатико к мальчику: понять что-либо из слов г-жи Штольц было непросто. — Где вы встретились с вашим папой?

— На шоссе, неподалёку от Токуи.

— Неужели вы прошли пешком весь путь от Кобэ до Токуи?

— Нет, в Санномии мы сели на электричку и доехали до Нады.

— Вот как? Значит, электрички ходят до Нады?

— Да. А потом мы с Руми пошли по шоссе и неподалёку от Токуи встретили папу…

— Вам очень повезло. А как вы добрались сюда из Токуи?

— Мы шли по шоссе, но не всё время. Кое-где пришлось идти по железнодорожному полотну, а то и подниматься выше, в горы. В некоторых местах вообще нет никакой дороги…

— Какой ужас! Скажи, пожалуйста, на дорогах ещё много воды?

— Не так много… Только местами…

Ответы Петера звучали весьма неопределённо. Сатико так и не удалось понять, как именно они добрались до дома, где именно дороги были затоплены и что они видели по пути. Однако, судя по тому, что всё трое, в том числе и маленькая Роземари, благополучно добрались до дома, даже особенно не запачкавшись, вряд ли им встретились на пути какие-нибудь серьёзные преграды. Тревога охватила Сатико с новой силой. Если даже дети сумели так быстро добраться сюда из Кобэ, то муж и сестра давно уже должны были вернуться домой. Не означает ли это, что они в самом деле попали в беду? Да, с Таэко наверняка что-то неладно. Тэйноскэ же, возможно, даже вместе с Сёкити шатается разыскать её и спасти.

— Госпоша Макиока, ваш супруг, ваша сестра… Они всё ещё нет здесь?

— Нет. Ваши близкие уже дома, а их всё нет и нет. Что с ними могло случиться? Я места себе не нахожу…

Голос Сатико невольно дрогнул. Хильда Штольц, наполовину скрытая листвой, снова сочувственно прищёлкнула языком.

— Извините, пожалуйста… — послышался за спиной Сатико голос О-Хару. — Господин Окубата просил передать вам, что собирается уходить.

7

Сатико спустилась вниз. Окубата уже стоял в передней, в руке он держал ясеневую трость.

— Я слышал ваш разговор с этих, иностранных, семейством. Детям и тем удалось добраться до дома. Почему же до сих пор нет Кой-сан?

— Я и сама не могу этого понять.

— Почему же она так задержалась? Я должен отправиться туда и посмотреть своими глазами, что там происходит. Возможно, я ещё загляну к вам сегодня.

— Спасибо, но ведь уже совсем темно. Быть может, вам стоит ещё немного подождать?..

— Нет, я больше не могу сидеть сложа руки. За это время я уже успел бы дойти до школы и вернуться обратно.

— Ну, если вам так спокойнее…

На глазах у Сатико выступили слёзы. В эту минуту она благословила бы в душе любого, кто разделил бы её тревогу о сестре.

— Ну, я пойду… Право, вы не должны так волноваться.

— Спасибо вам. Будьте осторожны… — Сатико подошла к двери. — У вас есть фонарик?

— Есть.

Окубата взял с полочки свою панаму, под которой лежал фонарик и ещё что-то, что он поспешно сунул в карман. Сатико, однако, успела разглядеть, что это был фотографический аппарат. По-видимому, Окубата понял, что в такой день, как сегодня, появиться с фотоаппаратом было по крайней мере неуместно.

Проводив Окубату, Сатико некоторое время стояла в воротах, вглядываясь в темноту пустынной улицы. Потом она вернулась в гостиную и, чтобы хоть немного успокоиться, зажгла свечи и опустилась в кресло. Вошла О-Хару и робко спросила, можно ли накрывать на стол. Время ужина и в самом деле давно наступило, но Сатико не хотелось есть. Пусть Эцуко ужинает одна, ответила она. О-Хару пошла за девочкой наверх, но вскоре вернулась в гостиную: барышня тоже отказывается ужинать.

Было немного странно, что Эцуко, наверняка уже выучившая уроки, продолжает тихонько сидеть в своей комнате наверху, — обычно она сразу же спешила в гостиную. Но сегодня девочка, по-видимому, чувствовала, что лучше не докучать матери, а то, чего доброго, дело кончится нагоняем.

Сатико недолго оставалась в гостиной, ей не сиделось на месте. Она поднялась наверх и, не заглядывая к дочери, прошла, в комнату Таэко. В свете зажжённой ею свечи были хорошо видны висящие на стене фотографии. Сатико, словно заворожённая, подошла поближе и принялась их разглядывать.

Это были фотографии Таэко, сделанные в тот самый день, когда у них в доме танцевали «Дочери Осаки». Итакура без конца фотографировал её во время танца, а после концерта сделал ещё несколько снимков, для которых она специально позировала на фоне золочёной ширмы. Из множества фотографий, принесённых позже Итакурой, Таэко отобрала всего четыре и попросила их увеличить. Именно они висели теперь в рамках у неё в комнате.

Как суетился тогда Итакура со своим фотоаппаратом! С какой тщательностью продумывал освещение и всё прочие детали! Сатико была поражена, насколько точно он запомнил весь исполненный сестрою танец. Прося её принять ту или иную позу, он мог, например, сказать: «Кой-сан, помните этот фрагмент, начинающийся словами «студёное утро»?» — или: «Изобразите пожалуйста, как вы прислушиваетесь к стуку града». Несколько раз он сам подходил к ширме и показывал Таэко, какое именно движение она должна повторить.

Старания Итакуры увенчались успехом — фотографии получились великолепные. Глядя на них теперь, Сатико до мельчайших подробностей припоминала всё, что говорила и делала Таэко в тот вечер. Она словно наяву слышала её голос, видела её движения, выражение лица.

В тот вечер Таэко впервые исполняла свой «Снег» перед публикой, но как же чудесно она танцевала! И не одна только Сатико так считала — её похвалила даже требовательная Саку. Конечно, своим успехом Таэко была во многом обязана учительнице, каждый день приезжавшей ради неё в Асию. И хотя Сатико трудно было судить беспристрастно, она считала, что главная заслуга всё-таки принадлежала самой Таэко: отличаясь прирождённой гибкостью и грацией, она ещё в детстве начала заниматься танцами. В минуты волнения у Сатико всегда подступал к горлу комок. Именно с таким ощущением она глядела в тот вечер на свою танцующую сестру, и такой же комок в горле она ощутила теперь, когда рассматривала висящие на стене фотографии.

Из четырёх снимков ей особенно нравился один, на котором Таэко изображала девушку, прислушивающуюся к полночным ударам колокола: она стояла на коленях, чуть-чуть подавшись корпусом влево, руки были сложены на груди, голова слегка наклонена вбок, в ту сторону, откуда, казалось, доносился сквозь снежную пелену колокольный звон…

Эта сцена восхищала Сатико ещё в ту пору, когда Таэко только разучивала свой танец, но в день концерта она произвела на неё ещё более сильное впечатление, видимо, потому, что Таэко была в кимоно и с соответствующей причёской. Сатико и сама не могла бы объяснить, чем ей так нравится именно эта сцена. Наверное, тем, что в ней неожиданно проявились хрупкость и незащищённость, казалось бы, совсем не свойственные бойкой и самоуверенной Таэко. Сатико привыкла считать её человеком совершенно иного склада, нежели она сама и другие сёстры, — деловым, предприимчивым, способным преодолеть любые препятствия на пути к намеченной цели. Временами эти качества даже раздражали Сатико. Но фотография запечатлела Таэко совершенно иной — во всём её облике сквозила гибкость, исстари свойственная японским женщинам, и поэтому, думая о сестре, теперь, Сатико испытывала к ней непривычную, пронзительную нежность. Высокая старинная причёска и по-особому наложенная косметика придали её живому, подвижному лицу очарование, зрелости, более соответствующее её возрасту, и это тоже нравилось Сатико.

Сатико вдруг с ужасом подумала, уж не таится ли некий зловещий смысл в том, что этот прелестный снимок сделан ровно месяц назад? А это семейное фото, на котором они запечатлены вместе с Таэко?.. Неужели отныне ему суждено превратиться в скорбную реликвию? Сатико помнила, как расчувствовалась тогда, глядя на Таэко в свадебном кимоно старшей сестры, и как смутилась из-за своих непрошеных слёз. В ту минуту ей представился день, когда Таэко будет блистать в этом наряде, но уже в качестве невесты. Неужели этот день теперь уже не наступит? Неужели она так и не увидит сестру в свадебном уборе? Сатико сделалось страшно. Не в силах больше смотреть на фотографию, она поспешно перевела взгляд на полочку в нише, где стояла одна из последних работ Таэко — фигурка девушки с дощечкой для игры в волан.

Года два или три назад, когда в осакском театре Кабуки выступал знаменитый Кикугоро Шестой,[«Кагами дзиси» — популярная танцевальная пьеса театра Кабуки, созданная в 1893 г., автор Фукути Оти. Артист Кикугоро Шестой в особенности славился мастерским исполнением главной роли, девушки Яёи, прислужницы супруги сёгуна (женские роли в театре Кабуки исполняют мужчины).] Таэко несколько раз ходила на его спектакли, и, как видно, искусство великого мастера поразило её воображение, В лице куклы, правда, не ощущалось заметного сходства с Кикугоро, но зато поза очень точно передавала одно из характерных движений актёра. И впрямь, до чего же талантливая у неё сестра, подумала Сатико.

Детские годы Таэко прошли не в такой безоблачной атмосфере, как у остальных сестер. Видимо, именно поэтому у неё выработался более трезвый и практичный взгляд на жизнь, нежели у них, и она могла позволить себе обходиться с Сатико и Юкико так, будто была намного их старше. Сатико с горечью подумала, что в заботах об устройстве судьбы Юкико нередко забывала о Кой-сан. Впредь она не допустит этого и отныне будет делить свою любовь между ними поровну. Кой-сан не имеет права погибнуть!.. Если всё кончится благополучно, решила Сатико, она непременно уговорит мужа отпустить Таэко за границу и позволить ей выйти замуж за Окубату, если она того пожелает…

Солнце давно зашло. За окнами разливалась тьма, совсем непроглядная оттого, что уличные фонари не горели. Откуда-то издалека доносилось кваканье лягушек. На соседнем участке вдруг вспыхнул огонёк — это у Штольцев зажгли в столовой свечу.

Сатико вышла, на веранду. Отсюда ей был слышен раскатистый бас г-на Штольца, которому вторили голоса Петера и Роземари.

Как видно, собравшись за столом, они наперебой рассказывали г-же Штольц о своих сегодняшних приключениях. Эта картина семейного счастья, так живо представившаяся её воображению при виде мигающего огонька свечи, повергла Сатико в ещё большее, отчаяние. Но тут она вдруг услышала, как Джонни выскочил из дома и помчался к воротам.

— Встречайте гостей! — донёсся вслед за тем бодрый голос Сёкити.

— Мамочка! — громко крикнула из соседней комнаты Эцуко.

— Неужели вернулись?.. — вырвалось у Сатико.

В следующий миг они с дочерью уже сбегали по лестнице вниз.

В прихожей было темно, и Сатико не могла ничего толком разглядеть.

— Вот и мы, — услышала она голос Тэйноскэ.

— А где Кой-сан?

— Здесь, с нами, — сразу же отозвался Тэйноскэ. Но почему она молчит?

— Что с тобой, Кой-сан? Что с тобой? — тревожно спрашивала Сатико, вглядываясь в темноту. Тут в переднюю вошла О-Хару со свечой в руке и остановилась за спиной у Сатико.

В тусклом свете свечи Сатико наконец увидела сестру; на ней было какое-то незнакомое кимоно, широко раскрытые глаза в упор глядели на Сатико.

— Сестричка… — дрожащим голосом произнесла Таэко и, не в силах больше владеть собой, с пронзительным криком рухнула на пол.

— Что с тобой? У тебя что-нибудь болит?

— У неё ничего не болит, — снова ответил вместо неё Тэйноскэ. — Но за сегодняшний день она такого натерпелась… Знаешь, кто её спас? Итакура.

— Итакура? — Сатико быстро взглянула на дверь, но там никого не было.

— Принесите-ка мне ведёрко воды, — попросил Тэйноскэ.

Только теперь Сатико заметила, что одежда мужа вся в грязи. Вместо ботинок на ногах у него были деревянные сандалии. И сандалии, и ноги от ступней до колен были сплошь покрыты песком и илом.

8

В тот же вечер из рассказов сестры и мужа Сатико узнала о том, что пришлось пережить Таэко.

Выйдя утром из дома около девяти часов, вскоре после того, как вернулась О-Хару, провожавшая Эцуко в школу, Таэко, как обычно, села в автобус. Несмотря на ужасающий ливень, автобусы ещё ходили. Как всегда, Таэко сошла у женской гимназии Конан и уже в девять часов входила в ворота школы Норико Тамаки, до которой от остановки было рукой подать.

Занятия в школе не подчинялись жёсткому распорядку и носили, в общем-то, непринуждённый характер. В тот день из-за плохой погоды и слухов об угрозе наводнения многие ученицы не явились, а те, кто всё-таки рискнул прийти, были настолько взбудоражены происходящим, что г-жа Тамаки решила отменить занятия. Когда ученицы стали расходиться по домам, г-жа Тамаки предложила Таэко задержаться и выпить с нею чашечку кофе. Они перешли в соседнюю постройку, где помещались жилые комнаты.

Норико Тамаки была лет на семь или восемь старше Таэко. Её муж, инженер, служил на одном из предприятий концерна Сумитомо, а сын, ещё мальчик, учился в школе, Сама она не только держала школу шитья, но и служила консультантом в отделе женской одежды одного из универмагов в Кобэ.

По соседству со школой имелись ещё одни ворота, ведущие к небольшому, но весьма элегантному одноэтажному домику в испанском стиле, где г-жа Тамаки жила со своей семьёй школа и жилой дом имели общий двор.

Госпожа Тамаки с самого начала выделяла Таэко среди других своих учениц и любила побеседовать с ней за чашкой кофе. В тот день, усадив Таэко в гостиной и поставив на спиртовку кофе, она принялась рассказывать ей о Париже, где провела несколько лет. Г-жа Тамаки считала, что Таэко непременно должна побывать во Франции, и выразила готовность дать ей несколько рекомендательных писем на случай, если они ей понадобятся.

Между тем дождь разошёлся не на шутку.

— Как же быть? Под таким ливнем я не доберусь до дома…

— Вот и не надо торопиться. Когда дождь поутихнет, мы выйдем вместе. Посидите ещё немного.

В это время распахнулась дверь, и в комнату, где они сидели, вбежал запыхавшийся сын г-жи Тамаки, десятилетний Хироси.

— Почему ты не в школе? — удивилась г-жа Тамаки.

— У нас отменили занятия, всех распустили по домам. Сказали, что, если начнётся наводнение, будет трудно добраться до дома.

— И что же? Неужели и впрямь, начнётся наводнение? — воскликнула г-жа Тамаки.

— Что ты говоришь, мама! Оно уже началось! Я всю дорогу бежал со всех ног, чтобы вода меня не догнала!

Не успел Хироси это сказать, как поток мутной воды с устрашающим рёвом хлынул во двор. Г-жа Тамаки вместе с Таэко бросилась запирать дверь. В это время в коридоре, на другой половине дома послышался гул, как бывает во время прилива: в дверь, через которую вошёл Хироси, хлестала вода.

Насилу закрыв дверь, всё трое привалились к ней спинами, слушая, как злобно стучится в неё вода, а затем принялись сооружать баррикаду из столов, стульев и кресел. На какое-то время им удалось преградить путь воде, но вскоре Хироси, забравшийся с ногами в одно из придвинутых к двери кресел, издал громкий вопль: дверь внезапно распахнулась, и он вместе со своим креслом поплыл по комнате.

— Ой, какой ужас! — воскликнула г-жа Тамаки. — Надо поскорее убрать пластинки, а то они намокнут.

Всё трое бросились перекладывать патефонные пластинки из шкафа на пианино. В воде, которая вскоре стала доходить им почти до пояса, плавали три хиленьких столика, стеклянный сосуд для приготовления кофе, сахарница, ваза с гвоздиками.

— Таэко-сан, как быть с куклой? — спросила г-жа Тамаки, указывая на стоящую на каминной полке куклу во французском стиле, подарок Таэко.

— По-моему, с ней ничего не случится, — ответила Таэко, — вода вряд ли туда достанет.

В ту пору они ещё не понимали всей серьёзности положения. Они весело переговаривались между собой и даже рассмеялись, когда Хироси, пытаясь ухватить уплывающий от него портфель, задел головой угол радиоприёмника, который вместо того, чтобы стоять на своём месте, покачивался на воде. Однако уже через какие-нибудь полчаса всем стало не до смеха. Как вспоминала потом Таэко, в мгновение ока вода поднялась ей по грудь. Ухватившись за штору, она прижалась к стене, и в этот миг в воду упала, как видно задетая шторой, картина. Г-жа Тамаки очень дорожила ею, это был «Портрет Рэйко» кисти художника Кисиды Рюсэя. Теперь эта картина, покачиваясь на воде, медленно перемещалась в угол комнаты, и им ничего не оставалось, как с грустью провожать её взглядом.

— Хироси, как ты там? — спросила г-жа Тамаки, не скрывая тревоги.

— Ничего, — пробормотал мальчик, влезая на пианино ему было уже трудно устоять на ногах. Таэко вдруг вспомнился эпизод из европейского кинофильма, который она видела ещё в детстве: один из главных героев, сыщик, попадает в какое-то глухое подземелье, куда начинает просачиваться вода, с каждым мигом поднимаясь всё выше и выше…

Таэко, г-жа Тамаки и Хироси оказались в разных концах комнаты: Таэко — у окна, мальчик — на пианино у противоположной стены, а его мать забралась на обеденный стол, который поначалу был придвинут к двери, а теперь, подталкиваемый водой, вернулся на середину комнаты. Поняв, что скоро и она не сможет удержаться в прежнем положении, Таэко покрепче ухватилась за штору, стараясь нащупать ногой какую-нибудь опору. К счастью, поблизости оказался один из столиков, на который она в конце концов взобралась, неловким движением опрокинув его набок.

Как стало ясно позднее, вода принесла с собой много песка, из-за которого вещи словно прирастали к полу. После наводнения, когда вода схлынула, столы и стулья невозможно было сдвинуть с места. Многие дома уцелели только благодаря набившемуся внутрь песку, который своей тяжестью намертво прижал их к земле.

Нельзя сказать, что Таэко не приходила в голову мысль попытаться выбраться наружу. Она вполне могла бы, например, разбить окно (из-за дождя оно было закрыто, только фрамуга оставалась чуточку приоткрытой). И внутри и снаружи уровень воды был примерно одинаков, но если в комнате стояло мутное болото, то за окном, на дворе, нёсся бешеный поток. Кроме увитого глициниями решётчатого навеса, примерно в полутора метрах от окна, поблизости во дворе не было никаких деревьев или строений, которые могли бы послужить для них временным прибежищем. Если бы только им удалось каким-то образом добраться до этого навеса, они были бы спасены, но разве мыслимо добраться туда при таком сильном течении?

Хироси, стоя на пианино, провёл рукой по потолку. Конечно, если б им удалось пробить потолок и выбраться на крышу, это был бы самый верный путь к спасению. Но двум женщинам и ребёнку такое было явно испод силу.

— Мама, а где Канэя? — вдруг спросил Хироси, вспомнив про служанку.

— Не знаю, она была у себя в комнате, — ответила г-жа Тамаки.

— С ней что-то случилось. Иначе она подала бы голос…

На этот раз г-жа Тамаки ничего не ответила. Все трое в молчании глядели на разделяющую их воду, успевшую подняться ещё выше, — до потолка оставалось едва ли более метра. Таэко наконец сумела вернуть в обычное положение служивший ей опорой столик (это было совсем непросто, потому что он врос в песок) и ухватиться за укреплённый под самым потолком карниз, но даже при этом вода доходила ей до подбородка. Г-жа Тамаки тоже стояла в воде по самое горло к счастью, прямо над головой у неё оказался висевший на трёх массивных цепях дюралевый светильник, за который она могла ухватиться, когда рисковала потерять равновесие.

— Мама, я умру? — проговорил Хироси.

Г-жа Тамаки не ответила, и тогда мальчик снова сказал:

— Я знаю, все мы умрём. Да, мама?

— Не говори глупости… — едва слышно пробормотала г-жа Тамаки. Она сказала что-то ещё, но что именно, было не разобрать. По-видимому, она не знала, что ответить сыну. Глядя на неё, Таэко подумала: такое вот лицо должно быть у человека, приговорённого к смерти. И у неё самой сейчас наверняка точно такое же лицо. И ещё она почувствовала: когда человек осознаёт, что обречён на гибель и спасения нет, он перестаёт испытывать страх и становится удивительно спокойным…

Таэко не знала, сколько времени она простояла так у окна. Ей казалось, что очень долго — часа три, а может быть, даже четыре. На самом же деле прошло меньше часа. В щель, образуемую приоткрытой фрамугой, стала проникать вода. Уцепившись одной рукой за штору, Таэко собрала всё силы и принялась закрывать фрамугу. В это самое время, или нет, даже чуточку раньше, она услышала шаги на крыше. Уже в следующий миг какой-то человек ловко перепрыгнул с крыши на решётчатый навес. Таэко и ахнуть не успела, как он подобрался к самому краю навеса и, уцепившись за него, повис над водой. Крепко держась за навес одной рукой — иначе его тотчас унесло бы течением, — он повернулся лицом к окну и, увидев Таэко, стал быстро двигаться в воде. Сначала Таэко не могла сообразить, что он собирается сделать, но потом догадалась: держась одной, рукой за край навеса, другой он пытался дотянуться до окна. Незнакомец был в кожаной куртке и кожаном авиаторском шлеме, из-под которого виднелись одни глаза. Только тут Таэко поняла, что это никто иной, как фотограф Итакура.

Неудивительно, что Таэко узнала Итакуру не сразу. Никогда прежде, ей не приходилось видеть его в этой кожаной куртке и в этом шлеме, наполовину закрывавшем лицо. Да и могло ли ей прийти в голову, что в эту минуту здесь появится Итакура? К тому же сквозь густую завесу дождя и брызг вообще трудно было что-либо разглядеть. А главное — Таэко пребывала в таком состоянии, что не вполне отдавала себе отчёт в происходящем.

— Итакура-сан! Итакура-сан! — во весь голос закричала Таэко. Она обращалась не столько к самому Итакуре, сколько к находившимся в комнате г-же Тамаки и Хироси, — ей хотелось дать им понять, что пришла помощь. Вслед за тем она из последних сил принялась уже не закрывать, как минуту назад, а, напротив, открывать с трудом подающуюся фрамугу, чтобы выбраться через неё наружу. Наконец после нескольких попыток ей это удалось. Таэко свесилась из окна, ухватилась правой рукой за протянутую ей руку Итакуры и сразу же всем телом ощутила яростную силу потока. Левой рукой она всё ещё сжимала карниз, хотя с каждым мигом это становилось всё труднее.

— Отпустите руку! — послышался приказ Итакуры. Это были его первые слова. — Держитесь за меня, а другую руку отпустите!

«Будь что будет», — подумала Таэко, повинуясь приказу Итакуры. В первый момент ей показалось, что её вот-вот унесёт течением, но уже в следующее мгновенье Итакура рывком подтянул её к себе. (Позднее он говорил, что и не подозревал в себе такой силы.)

— Хватайтесь за край навеса, как я, — снова скомандовал Итакура. Таэко ухватилась обеими руками за край решётчатого навеса, но ей было страшно, гораздо страшнее, чем тогда, в комнате.

— Нет, не могу… Меня сносит водой.

— Потерпите ещё немного. Только не отпускайте руки. Держитесь крепче. — Наконец-то справившись с течением, Итакура вскарабкался на навес, раздвинул ветви глициний и в образовавшееся отверстие втащил Таэко наверх.

Первой мыслью Таэко было: «Ну вот, я и спасена». Конечно, никакой уверенности в том, что вода не поднимется до навеса, быть не могло, и всё же при необходимости отсюда уже можно было перебраться на крышу, — во всяком случае, Итакура что-нибудь придумает. Находясь в замкнутом пространстве комнаты, Таэко и представить себе не могла, что творится вокруг. Теперь же она ясно видела, какие страшные перемены произошли за эти два часа. Её взору предстало то же самое зрелище, которое наблюдал Тэйноскэ с железнодорожного моста в Танаке, — широко разлившееся море.

Но если Тэйноскэ глядел на это море с восточного берега, то Таэко находилась почти в самой его середине, а со всех сторон от неё вздымались огромные волны. Ещё минуту назад она думала, что спасена, но теперь, глядя, как буйствует взбесившаяся стихия, она понимала, что спасения нет, им никогда отсюда не выбраться. Вспомнив о г-же Тамаки и Хироси, она сказала Итакуре:

— Там, в доме, осталась моя учительница с сыном. Нужно что-нибудь сделать. — И как раз в ту самую минуту, когда она это говорила, навес качнулся — в него со всего размаха ударилось бревно.

— Это как раз то, что нам нужно, — проговорил Итакура и снова полез в воду. Ухватив бревно, он принялся сооружать импровизированный мост: один конец бревна просунул в окно, а другой с помощью Таэко привязал к навесу стеблями глицинии. Когда «мост» был готов, Итакура добрался по нему до окна и скрылся в проёме. Он не появлялся довольно долго. Как выяснилось потом, всё это время Итакура занимался тем, что рвал на куски кружевную штору и связывал из них верёвку. Конец этой верёвки он бросил г-же Тамаки, которая находилась сравнительно близко от окна, а уж она перебросила его сыну. После этого Итакура подтащил обоих к окну и затем помог им переправиться по бревну — сначала ребёнку, потом матери.

Сколько времени понадобилось Итакуре для всего этого? Может быть, очень много, а может быть, совсем мало. Этого они так и не узнали: часы Итакуры, которые он привёз из Америки и которыми очень гордился, потому что они заводились автоматически, а якобы были водонепроницаемыми, остановились.

Дождь хлестал с прежним неистовством, вода поднималась всё выше. Вскоре всем четверым пришлось при помощи того же бревна и ещё нескольких деревьев, прибитых течением, перебраться с навеса на крышу. Только теперь, почувствовав себя в относительной безопасности, Таэко решилась спросить, каким чудом Итакура оказался здесь в эти критические минуты.

С самого утра, ответил Итакура, его мучило какое-то нехорошее предчувствие. Он вспомнил, как ещё веской один старик предсказал, что в этом году обязательно будет наводнение, — по наблюдениям старика, оно повторялось в этих краях каждые шесть-семь лет, и Итакура опасался, что предсказание старика может сбыться, — дожди шли в последнее время не переставая. А сегодня утром, когда разнёсся слух, что река Сумиёсигава вот-вот выйдет из берегов, и в округе появились ребята из отряда гражданской самоохраны, он встревожился уже не на шутку и решил отправиться к реке, посмотреть, что там, происходит. Пройдя вдоль берега, он понял, что беды не миновать, а когда подошёл к Ноёри, навстречу уже неслась вода.

И всё же из рассказа Итакуры было не совсем ясно, почему он с самого начала оделся в кожаную куртку и отправился не куда-нибудь, а именно к школе Норико Тамаки. Не потому ли, что знал, где находится в это время Таэко, и стремился прийти ей на помощь?

Но не станем пока касаться этого вопроса, расскажем лишь о том, что узнала Таэко со слов самого Итакуры. Увидев катящийся в его сторону мутный поток, он вдруг вспомнил, что сегодня у Таэко должно быть занятие в школе кройки и шитья, и, вместо того чтобы повернуть назад, ринулся навстречу воде. Позднее Итакура во всех подробностях живописал Таэко, ценою каких отчаянных усилий ему удалось добраться до школы г-жи Тамаки, не будем утомлять читателя этими подробностями, заметим только, что Итакура проник туда со стороны женской гимназии. Поскольку он опередил Тэйноскэ почти на два часа, это было ещё возможно.

Если верить Итакуре — а молодой человек, безусловно, не лгал, — он был единственным, кто отважился броситься наперекор вздымающемся валам. Трижды его сносило течением, и каждый раз он оказывался на волосок от гибели. Когда же он наконец достиг школы и взобрался на крышу, наводнение бушевало вовсю. Потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, и тогда он вдруг заметил, что кто-то машет рукой с крыши соседнего дома. Это была служанка Канэя. Поняв, что Итакура её увидел, она указала рукой на окно гостиной, потом выставила вверх три пальца и написала в воздухе имя «Таэко». Не раздумывая ни минуты, Итакура снова бросился в ревущий поток. Вода отбрасывала его назад, накрывала с головой, но он каким-то чудом выныривал и продолжал плыть, пока не добрался наконец до навеса. Можно не сомневаться, что в этой последней, самой яростной, схватке со стихией он всерьёз рисковал жизнью.

9

В то время как Итакура осуществлял эту спасательную операцию, Тэйноскэ всё ещё находился и поезде. Затем, как уже известно читателю, ему удалось перебраться в здание женской гимназии. Там, в отведённой для беженцев классной комнате, ему пришлось просидеть часов до трёх дня. Когда дождь наконец прекратился и вода стала понемногу убывать, он отправился к школе г-жи Тамаки. Она находилась буквально в двух шагах, но добраться до неё оказалось неимоверно трудно. Вода оставила после себя груды песка, дома утопали в нём по самую крышу. Вся окрестность уподобилась занесённой снегом северной деревушке. Ноги вязли в песке, как в болотной трясине. Тэйноскэ снял единственный ботинок, оставшийся после утреннего путешествия, и продолжил путь в носках. Чтобы добраться до школы, ему потребовалось около получаса, хотя в обычное время на это ушло бы не более двух минут.

Улицу, где находилась школа г-жи Тамаки, невозможно было узнать. Ворота школы до самого верха скрылись в песке, так же как и само здание школы, от которого, казалось, осталась лишь шиферная крыша. Когда Тэйноскэ шёл сюда, он представлял себе, что увидит на этой крыше толпу учениц и среди них Таэко. Но где же они? Перебрались в какое-нибудь безопасное место? Утонули? Или погребены под песком? Тэйноскэ охватило отчаяние. По песчаной целине, на месте которой ещё совсем недавно были газон и цветочные клумбы, проваливаясь в песок по самые бёдра, он направился к соседнему дому, в котором, как он знал, жила семья г-жи Тамаки.

Увитый глициниями навес едва возвышался над окружающей его песчаной равниной, рядом лежало несколько брёвен. Тэйноскэ перевёл взгляд на красную черепичную крышу и — о чудо! — увидел там Таэко, Итакуру, г-жу Тамаки, её сына Хироси и служанку Канэю.

Итакура, рассказал Тэйноскэ, как ему удалось спасти Таэко и г-жу Тамаки с сыном. Когда вода спала, Итакура собрался было отвести Таэко домой, но, поскольку она всё ещё никак не могла прийти в себя, а г-жа Тамаки с Хироси боялись оставаться одни, решил ещё немного повременить.

Человеку, не пережившему ничего похожего, трудно представить себе состояние панического ужаса, в котором всё ещё находились Таэко и г-жа Тамаки с сыном. Даже когда небо прояснилось и вода стала убывать, они всё ещё не могли поверить в своё спасение, их по-прежнему била дрожь страха.

Пытаясь вывести Таэко из оцепенения, Итакура говорил ей, что родные беспокоятся, нужно поскорее идти домой Таэко и сама это понимала, но не могла заставить себя ступить на песок, доходивший почти до самой крыши, — ей казалось, что там её опять подстерегает опасность.

Г-жа Тамаки чувствовала себя совершенно беспомощной. Что им делать, если Таэко-сан и Итакура-сан уйдут? — причитала она. Конечно, рано или поздно должен вернуться муж, но если к тому времени солнце сядет и они останутся ночью одни на крыше? Хироси и Канэя тоже со слезами на глазах упрашивали Итакуру не уходить.

В это время как раз и появился Тэйноскэ. Чтобы немного перевести дух, он вытянулся на крыше, и сразу же ощутил такую усталость, что был не в силах подняться на ноги. Так пролежал он более часа, глядя на расчистившееся небо, в котором вовсю уже сияло солнце. Было, наверное, половина пятого или около того (точного времени никто не знал, потому что у Тэйноскэ часы тоже остановились), когда, из Микагэ, где проживали родственники г-жи Тамаки, прибыл слуга с поручением узнать, как они с сыном пережили наводнение. Воспользовавшись его приходом, Тэйноскэ, Итакура и Таэко отправились домой.

Таэко всё ещё не могла оправиться от шока, и Тэйноскэ с Итакурой приходилось поддерживать её под руки, а то и нести на спине. После наводнения русло реки Сумиёсигава переместилось к востоку, и теперь эта новая река захватила участок шоссе, сделав его почти непроходимым. Приблизительно на полпути они встретили Сёкити, шагавшего им навстречу, и дальше пошли уже вчетвером.

В Танаке Итакура предложил всем сделать передышку — он жил как раз неподалёку. К тому же ему не терпелось узнать, уцелел ли его дом. Ради смертельно уставшей Таэко Тэйноскэ решил воспользоваться приглашением Итакуры, хотя знал, с каким волнением ожидают их возвращения в Асии.

В доме Итакуры они провели ещё около часа.

Итакура жил в двухэтажном домике вместе с сестрой. Наверху находилось его ателье, а в нижнем этаже — жилые комнаты. Наводнение оставило свой след и здесь: вода залила комнаты первого этажа сантиметров на тридцать. Итакура провёл гостей наверх и угостил лимонадом — бутылки удалось извлечь из грязной воды. Таэко сняла насквозь промокшее платье и переоделась в кимоно сестры Итакуры. Для Тэйноскэ, который всё это время шёл босиком, нашлись деревянные сандалии. Прощаясь, Тэйноскэ попросил Итакуру не провожать их: теперь с ними Сёкити и они вполне справятся одни, — но молодой человек настоял на своём и вышел из дома вместе с ними. Он проводил их до окраины Танаки и только потом повернул обратно.

Сатико была уверена, что Окубата, который, как ста предполагала, разминулся с Тэйноскэ и Таэко, непременно появится в тот вечер снова, однако он не пришёл, а на следующее утро прислал вместо себя Итакуру.

* * *

По словам Итакуры, накануне вечером Окубата явился к нему вскоре после того, как он вернулся домой, проводив Таэко и её спутников. Не дождавшись Кой-сан в Асии, сказал Окубата, он решил отправиться ей навстречу, но, едва добравшись до Танаки, понял, что по такой воде да ещё в такую темень дальше ему всё равно не пройти, и решил заглянуть к Итакуре: вдруг тому что-нибудь известно о Таэко. Итакура поспешил успокоить его и в общих чертах рассказал о случившемся, после чего Окубата. сразу же поехал к себе в Осаку, попросив Итакуру утром наведаться в Асию и передать, что, узнав о благополучном возвращении Кой-сан, он не счёл возможным больше их беспокоить. Кроме того, он поручил Итакуре от его имени осведомиться о самочувствии Таэко-сан.

За минувшую ночь Таэко успела прийти в себя и вместе с Сатико вышла к Итакуре, чтобы, как положено, поблагодарить его за вчерашнее и вспомнить те страшные минуты, которые им привелось пережить. Как ни удивительно, после двухчасового пребывания на крыше под проливным дождём, да ещё в одном тоненьком платьице, она не простудилась.

— В подобных ситуациях человек мобилизует всё свои внутренние ресурсы и становится более выносливым, — заметил Итакура. Вскоре он откланялся.

И всё же выпавшее на долю Таэко испытание не прошло даром. На следующий день она почувствовала страшную ломоту во всём теле, У неё так сильно ныло под мышкой справа, что она уже стала беспокоиться, не плеврит ли это. К счастью, через несколько дней боль исчезла. Куда более длительными, однако, оказались моральные последствия пережитого потрясения. Однажды, услышав, как по крыше забарабанил внезапно начавшийся ливень, Таэко впала в панику. Видимо, связанное с дождём ощущение ужаса глубоко укоренилось в её сознании. Ещё как-то раз она всю ночь не сомкнула глаз, потому что за окном накрапывал дождь. Страх перед новым наводнением по-прежнему преследовал её.

10

Жители Кобэ и Осаки были ошеломлены, узнав на следующий день из газет о размерах причинённого наводнением ущерба. Почти целую неделю Сатико только и делала, что принимала посетителей, которые являлись один за другим, движимые отчасти беспокойством, отчасти попросту любопытством. Однако, по мере того как жизнь входила в привычную колею, шум и суматоха постепенно утихли. Снова наладилась телефонная связь, была восстановлена подача электричества, газа и воды. О недавней катастрофе напоминали только лежащие повсюду груды песка. Песчаные заносы всё ещё не расчистили — не хватало ни рабочих рук, ни транспорта. Под палящим солнцем на улицах клубились белёсые облака пыли, точь-в-точь как после знаменитого Токийского землетрясения.

На месте старой железнодорожной платформы в Асии, погребённой под песком и камнями, построили другую, временную, над старым железнодорожным мостом соорудили новый, более высокий, и начали прокладывать по нему рельсы. В некоторых местах вода в реке всё ещё держалась вровень с берегами, поэтому даже небольшой ливень был чреват новым наводнением. Нельзя было терять ни единого часа. Много дней кряду брошенная сюда армия землекопов без передышки разгребала песчаные завалы, однако проку от их трудов было едва ли больше, чем от снования муравьёв по груде рассыпанного сахара. Дело почти не двигалось с места, лишь сосны у плотины с каждым днём покрывались всё более густым слоем пыли. Асию, издавна славившуюся своими живописными окрестностями, теперь было не узнать.

В один из дней этого невыносимо душного, пыльного лета после двух с половиной месяцев пребывания в «главном доме» в Асию приехала Юкико.

О постигшем западные районы стихийном бедствии в Токио узнали в тот же день из вечерних газет. Хотя опубликованные сообщения носили общий характер и не содержали каких-либо подробностей, было ясно, что больше всего пострадали районы вдоль рек Сумиёсигава и Асиякава, поэтому в «главном доме» не находили себе места от тревоги.

Прочитав о гибели нескольких учеников начальной школы Конан, Юкико потеряла покой — постоянно думала о племяннице.

На следующий день Тэйноскэ позвонил со службы в Токио и, отвечая на вопросы, которыми, поочерёдно подходя к телефону, буквально засыпали его Цуруко и Юкико, в общих словах рассказал о случившемся.

Юкико сообщила Тэйноскэ, что как раз завтра собирается ехать в Асию, и сделала паузу, как бы ожидая его одобрительной реакции. Тэйноскэ ответил, однако, что, хотя они всегда рады видеть у себя Юкико, особых оснований для её приезда сейчас он не видит, тем более что дальше Осаки поезда по-прежнему не ходят.

И всё же вечером, рассказывая Сатико об этом разговоре, Тэйноскэ высказал предположение, что в скором времени они увидят Юкико, — теперь у неё появился предлог для поездки в Асию.

Через несколько дней и в самом деле от Юкико пришло письмо, в котором она сообщала, что непременно должна повидать Кой-сан, чудом спасшуюся от смерти, а кроме того, ей не терпится посмотреть, что стало с её любимой Асией. Одним словом, она рассчитывает приехать к ним в ближайшее время.

Так и случилось. Умышленно не известив Сатико о своём приезде, Юкико села в экспресс «Ласточка» и приехала в Осаку, а оттуда на электричке добралась до Асии на станции ей удалось поймать такси, и около шести часов вечера она уже входила в знакомые ворота.

Дверь открыла О-Хару, поспешившая принять чемоданчик из рук Юкико. В доме было непривычно тихо.

— Где же госпожа? — спросила Юкико, не найдя сестру в гостиной.

— Госпожа Макиока у соседей, — ответила О-Хару, направляя вентилятор в её сторону.

— А Эттян?

— Маленькая барышня тоже у Штольцев. И госпожа Таэко там. Всех пригласили на чай. Они должны скоро вернуться. Может быть, сбегать за ними?

— Нет, не нужно.

— Сегодня они как раз говорили, что вы можете приехать. Эттян вас ждёт, не дождётся. Я всё-таки пойду позову…

— Нет, нет, не надо, О-Хару. Я подожду.

В соседнем дворе слышались детские голоса. Юкико вышла на террасу и устроилась в плетёном кресле под навесом.

Только что, проезжая в машине мимо моста Нарихирабаси, Юкико видела ужасающие картины разрушений — ничего подобного она не могла себе представить, но здесь, в этом саду, всё оставалось как прежде, не пострадали ни одно деревце, ни один кустик.

Воздух словно замер, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Застывшие в неподвижности, купы деревьев радовали глаз яркой и упругой листвой. Пронзительно свежо зеленела трава газона. Весной, когда Юкико уезжала в Токио, в полную силу цвела сирень, а на кустах ямабуки ещё только появлялись первые бутоны. Теперь же отцвели и рододендроны, и лилии, лишь кое-где на ветках гардении последние цветы струили в воздух свой нежный аромат. Густая листва платанов у изгороди почти полностью скрывала из виду двухэтажный дом Штольцев.

Там, на участке перед домом, дети играли в «поезд». С террасы Юкико не видела детей, но хорошо слышала их голоса. Кондуктором, судя по всему, был Петер.

— Следующая остановка — «Микагэ». Уважаемые пассажиры! От Микагэ до Асии наш поезд следует без остановок. Пассажиров, следующих до Сумиёси, Уодзаки, Аоки и Фукаэ, просим пересесть на другой поезд.

Петер с поразительной точностью воспроизводил специфические интонации кондукторов. Трудно было поверить, что это говорит маленький иностранец.

— Ну что же, Руми-сан, тогда мы поедем в Киото, — послышался голос Эцуко.

— Да, мы поедем в Токио, — откликнулась Роземари.

— Не в Токио, в Киото.

Как видно, Роземари никогда не слышала про Киото и, сколько бы Эцуко ни поправляла её, продолжала вместо «Киото» говорить «Токио».

— Да нет же, Руми-сан, в Киото, — уже теряя терпение, твердила Эцуко.

— Я и говорю, в Токио.

— Да ты знаешь, сколько времени надо ехать до Токио?

— Ну и что же, мы приедем туда через завтра.

— Когда? — Эцуко, по-видимому, не поняла, что подруга хотела сказать «послезавтра». — Руми-сан, это не по-японски.

— Эцуко-сан, как называется по-японски это дерево? — спросил Петер, залезая на платан возле изгороди. По этому платану дети легко перебирались с участка на участок.

— Аогири, — ответила Эцуко.

— Аогиригири?

— Нет, просто аогири.

— Аогиригири.

— Аогири!

— Аогиригири…

Было трудно понять, то ли Петер разыгрывает Эцуко, то ли в самом деле не может правильно выговорить это слово.

— Ну сколько можно повторять! — в сердцах воскликнула Эцуко. — Ради всего святого, Петер-сан, а-о-ги-ри…

Услышав это взрослое «ради всего святого», Юкико невольно рассмеялась.

11

Наступила пора летних каникул. Свободные от классов, Эцуко и дети Штольцев почти всё время проводили вместе. В утренние и вечерние, часы они играли в саду и лазали по деревьям, а в полдень, когда жарко припекало солнце, скрывались в доме. Если девочки бывали одни, они играли в «дочки-матери», если же к ним присоединялись братья Роземари, немедленно начиналась игра в войну.

Тяжёлые стулья и кресла в гостиной тотчас же сдвигались или ставились друг на друга, превращаясь в укрепления и огневые точки противника. Петер отдавал команду, и трое бравых солдат дружно открывали огонь по неприятелю из духовых ружей. При этом дети Штольцев, даже маленький Фриц, именовали воображаемого противника не иначе как «Франкрайх». Поначалу Сатико не понимала, что это значит, но Тэйноскэ объяснил ей, что по-немецки так называется Франция. Сатико была потрясена: одного этого было достаточно, чтобы представить себе, как воспитывают детей в немецких семьях.

Сатико и её близкие испытывали немалое неудобство оттого, что из-за бесконечных «военных действий» в гостиной всё было перевёрнуто вверх дном. Когда неожиданно являлся какой-нибудь посетитель, служанкам приходилось подолгу держать его в прихожей, пока хозяева всей семьёй спешно приводили комнату в порядок, разбирая «укрепления» и «огневые точки».

Однажды Хильда Штольц зашла за детьми и ужаснулась при виде того, что творилось в гостиной. Неужели её мальчики всегда так себя ведут у них в доме? — спросила она Сатико, естественно, не могла отрицать очевидное. Неизвестно, получили «вояки» от матери нахлобучку или нет, но впредь они уже не позволяли себе ничего подобного.

Предоставив гостиную в полное распоряжение Эцуко и её друзей, Сатико с сёстрами днём коротали время в небольшой японской комнатке рядом со столовой. Эту полутёмную комнатушку, расположенную как раз напротив ванной, и комнатой-то назвать было нельзя — она служила чем-то вроде, чулана. С южной стороны её защищал от солнца низко нависающий карниз, а в стене, обращённой к западу, почти над самым полом было проделано небольшое оконце, в которое из сада проникал свежий ветерок, поэтому далее в самое жаркое время дня там было сравнительно прохладно. Укрываясь здесь от послеполуденного зноя, сёстры располагались прямо на татами, как можно ближе к оконцу.

Именно в эту пору сёстры страдали от так называемого «бэвитаминоза», проявлявшегося в отсутствии аппетита, слабости и дурном самочувствии.

Особенно заметно недомогание сказывалось на Юкико — и без того хрупкая, она в последнее время сделалась почти прозрачной. С июня её не отпускал очередной приступ бери-бери, и, хотя она надеялась, что перемена обстановки подействует на неё благотворно, после приезда в Асию самочувствие её, напротив, ухудшилось сестры без конца делали ей уколы бетаксина. Сатико с Таэко, хотя и в меньшей степени, тоже страдали от этого недуга, так что уколы, которые они делали друг другу, стали у них чем-то вроде ежедневного ритуала.

Сатико уже давно сменила кимоно на лёгкое европейское платье с глубоким вырезом на спине. Когда же жара сделалась в конце месяца вовсе невыносимой, её примеру последовала и Юкико, казавшаяся в своём жоржетовом платье почти бесплотной, словно верёвочная куколка. Таэко, обычно такая деятельная и энергичная, в то лето пребывала в несвойственной ей апатии, — как видно, она ещё не полностью оправилась от пережитого потрясения. Шитьё она забросила — школа г-жи Тамаки, естественно, не работала. Между тем студия в Сюкугаве совершенно не пострадала от наводнения, и ничто не мешало ей продолжать заниматься куклами. Однако в последнее время она, казалось, совсем потеряла к ним интерес.

Часто приходил Итакура. После наводнения работы у него в ателье было совсем мало, и он был занят главным образом тем, что бродил по округе со своей «лейкой», делая снимки для задуманного им альбома фотографий о наводнении.

Загорелый и потный, он появлялся всегда внезапно и первым делом шёл на кухню, чтобы напиться. Одним духом осушив стакан ледяной воды, который подавала ему О-Хару, он тщательно отряхивал пыль с рубашки и шортов и проходил в комнатку рядом со столовой, где неизменно заставал изнывающих от зноя сестёр. Итакура рассказывал им о своих походах в Нунобики, в горы Рокко, к утёсу Косиги, к горячим источникам Арима или в Мино, а иногда и приносил с собой только что отпечатанные снимки. Показывая их сёстрам, он делился с ними своими наблюдениями, всегда оригинальными и меткими.

Порой, едва переступив порог комнаты, он заявлял:

— Сегодня всё мы едем купаться! — и ёрнически-грубоватым тоном продолжал: — Ну хватит, поднимайтесь! Вредно этак бездельничать!

Сёстры бормотали в ответ что-то неопределённое, жалуясь на недомогание, и тогда Итакура чуть ли не силой заставлял их подняться:

— Ничего, ничего, до пляжа рукой подать, а при бери-бери купаться очень полезно. О-Хару, душа моя, принеси-ка этим дамам купальные костюмы и вызови машину.

Когда приходила машина, он усаживал в неё не успевших опомниться сестёр и Эцуко и вёз их всех на пляж. Так бывало, конечно, не всегда, порой Сатико и впрямь нездоровилось, и она с сёстрами оставалась дома, а Итакура по её просьбе отправлялся к морю с Эцуко.

С каждым днём отношения Итакуры с сёстрами становились всё более короткими. Молодой человек держался с ними запросто, порой даже несколько вольно. Ему ничего не стоило, например, подойти к комоду и выдвинуть какой-нибудь ящик или сделать что-либо в том же роде, но этот недостаток с лихвой окупался его всегдашней готовностью беспрекословно выполнить любую их просьбу. Кроме того, Итакура был на редкость обаятельным человеком и остроумнейшим собеседником.

Как-то раз, когда сёстры, по обыкновению, лежали в своём убежище, наслаждаясь проникавшим из окошка ветерком, в комнату залетела огромная пчела и принялась с гудением кружить у Сатико над головой.

— Осторожней, Сатико, пчела! — воскликнула Таэко. Сатико в испуге вскочила на ноги — пчела метнулась к Юкико, потом к Таэко и, описав над их головами несколько кругов, снова устремилась к Сатико. Сёстры в панике, забегали по комнате, стараясь увернуться от пчелы, но та, словно подсмеиваясь над их страхом, неотступно следовала за ними. Когда, полураздетые, они с воплями выскочили в коридор, пчела и тут полетела за ними следом.

— Ой! Она опять здесь!

Сёстры с криком бросились из коридора в столовую, потом в гостиную, где играли Эцуко и Роземари.

— Что случилось, мамочка? — недоуменно спросила Эцуко.

В тот же миг поблизости послышалось знакомое гудение, пчела стукнулась об оконное стекло, сделала крутой вираж и устремилась к своим жертвам.

И опять поднялся переполох. К взрослым, больше из озорства, нежели от страха, присоединились девочки. Теперь уже всё пятеро бегали по комнате, словно играя в пятнашки, а пчела, то ли одурев от шума и гама, то ли просто потому, что такова повадка пчёл, то и дело вылетала в сад, но только затем, чтобы тут же возвратиться обратно.

В самый разгар суматохи в дверях чёрного хода появился Итакура. Судя по всему, сегодня он снова собрался пригласить всех на пляж: на нём было лёгкое кимоно и соломенная шляпа, вокруг шеи намотано полотенце.

— О-Хару, что здесь происходит? — спросил он, заглянув в кухню из-за короткой занавески.

— Пчелы испугались.

— Столько шума из-за одной пчелы?!

Тут прямо перед ним, сбившись в кучку и размахивая на бегу руками, точно участницы кросса, появились взбудораженные сёстры и девочки.

— Добрый день! Я вижу, у вас тут настоящий переполох.

— Пчела! Пчела! Умоляю, поймайте её скорее! — непривычно высоким голосом крикнула Сатико. У всех пятерых были широко разинуты рты, а глаза лихорадочно блестели если бы не выражение крайнего ужаса у них на лицах, со стороны могло показаться, что они смеются.

Сняв соломенную шляпу, Итакура спокойно выгнал пчелу в окно.

— Ох, до чего же я испугалась! Подумать только, какая назойливая пчела!

— Да что вы, право. Пчела сама вас испугалась.

— Не смейтесь, пожалуйста. Я действительно испугалась, — сказала Юкико, с трудом переводя дыхание и пытаясь вызвать на своём бледном лице подобие улыбки. Сквозь тонкую ткань платья было видно, как сильно колотится у неё сердце.

12

В самом начале августа на имя Таэко пришла открытка: одна из учениц Саку Ямамура извещала её, что здоровье учительницы ухудшилось и её положили в клинику.

В июле и в августе занятий в школе танцев обычно не было, но в этом году Саку, ссылаясь на нездоровье, объявила каникулы сразу же после памятного концерта в июне. Хотя состояние здоровья учительницы внушало Таэко беспокойство, она так и не собралась её навестить. Саку жила в районе Тэнгадзяя, и, чтобы добраться туда, из Асии, нужно было сделать две пересадки, сначала в Осаке, потом в Намбе. К тому же Таэко ещё никогда не бывала у неё дома. И вот неожиданно пришла эта открытка, из которой следовало, что у Саку началась уремия. Судя по тону письма, положение было действительно серьёзным.

— Кой-сан, ты должна завтра же поехать в клинику. Я тоже непременно навещу её на днях, — сказала Сатико.

Сатико не могла отделаться от мысли, что главной причиной нынешнего обострения болезни Саку послужили её почти ежедневные дальние поездки в Асию. Хотя сама Саку и говорила, что в танцах единственное её спасение, Сатико знала, что при заболеваниях почек губительно даже, малейшее переутомление, и всякий раз, глядя на отёкшее, землистое лицо учительницы, с ужасом прислушивалась к её прерывистому дыханию. Да, ей не по силам эти поездки, думала она. Но Эцуко и Таэко с таким нетерпением ждали занятий, а Саку так увлечённо занималась с ними, что Сатико попросту не решилась вмешаться и теперь корила себя за это. Она считала своим долгом в ближайшее время навестить г-жу Саку в клинике, Таэко же следовало отправиться туда незамедлительно, прямо завтра.

Таэко намеревалась выехать рано утром, ещё до наступления жары, но сборы и совещание с сёстрами о том, какой гостинец следует отвезти больной, задержали её часов до двенадцати, и в результате она отправилась по самому пеклу. Домой Таэко вернулась около пяти часов вечера, запыхавшаяся, вся мокрая от пота.

— Вы не можете себе представить, какая в Осаке жарища! — сказала она, войдя в дом, и первым делом стала стаскивать с себя прилипшее к телу платье. Затем она ненадолго скрылась в ванной и вышла оттуда, завёрнутая в банную простыню, с влажным полотенцем на голове.

— Прошу прощения, но вам придётся ещё чуточку подождать, — сказала она сёстрам и, накинув на плечи лёгкое кимоно, уселась перед вентилятором. Только тогда Сатико и Юкико услышали наконец рассказ о её поездке в клинику.

Как выяснилось, весь июль Саку жаловалась на недомогание, но тем её менее была на ногах. Тридцатого числа она вдруг решила провести у себя на дому церемонию пожалования артистического имени Ямамура одной из своих учениц. Такое случалось нечасто — требовательная Саку мало кого удостаивала подобной чести. В тот день, несмотря на жару, она по всем правилах облачилась в парадное кимоно с фамильными гербами, выставила портрет своей предшественницы, основательницы школы, и провела церемонию в точном соответствии с этикетом, принятым ещё во времена её бабушек. На следующий день, тридцать первого июля, она отправилась с поздравлениями к этой ученице домой. Уже тогда она выглядела совершенно больной, а на следующий день не могла подняться с постели.

До клиники, где лежала Саку, Таэко пришлось добираться на электричке. Вдоль железнодорожного полотна тянулись бесконечные ряды каких-то крохотных домиков, деревья попадались редко, и всю дорогу она обливалась потом. Палата Саку выходила окном на запад, откуда в упор било солнце, там тоже стояла невыносимая духота. Саку лежала одна, при ней неотлучно была одна из её учениц. Лицо больной показалось Таэко не таким отёкшим, как она опасалась, но, когда она наклонилась над изголовьем учительницы, та её не узнала. Ученица рассказала Таэко, что время от времени сознание возвращается к Саку, но большей частью она находится в забытьи иногда она бредит и в бреду говорит только о танцах.

Просидев у постели больной около получаса, Таэко стала прощаться. Ученица вышла проводить её в коридор и сказала, что, по мнению врачей, на сей раз дела обстоят совсем плохо. Таэко и сама это поняла. Возвращаясь домой под палящим солнцем, она размышляла о том, какого нечеловеческого напряжения стоили Саку её ежедневные поездки в Асию и обратно, если даже она, молодая и здоровая, после одной такой поездки буквально падала с ног.

На следующий день Сатико вместе с сестрой побывали в клинике, а спустя несколько дней пришло известие о кончине Саку. Только теперь, отправившись в дом покойной с соболезнованиями, они впервые увидели, как она жила. Каково же было их удивление, когда они очутились перед жалким строением, по виду напоминавшим барак. Так вот, оказывается, где прошла жизнь этой женщины, носившей гордое имя Ямамура, знаменитой продолжательницы традиций старинного осакского танца!..

Судя по всему, Саку вела более чем скромное, почти нищенское существование. И не потому ли, что, будучи верной своим принципам, не желала в угоду нынешним вкусам отказываться от драгоценного наследия прошлого? Не потому ли, что была начисто лишена того, что принято именовать житейской мудростью? Её предшественница обучала гейш в увеселительных кварталах и ставила для них танцы, с которыми те ежегодно выступали на сцене театра в Намбе. Когда же после её смерти школу «Ямамура» возглавила Саку Вторая и ей предложили те же условия, что и её предшественнице, она наотрез отказалась. В то время в большой моде была вычурная манера токийских танцовщиц, и Саку прекрасно понимала, что, связав свою дальнейшую судьбу с каким-нибудь «весёлым» кварталом, будет вынуждена считаться с мнением владельцев тамошних заведений, а уж они-то наверняка потребуют от неё танцев, которые нравятся публике.

Скорее всего, именно из-за своей бескомпромиссности Саку не сумела добиться успеха в жизни. У неё было мало последователей, да и личная жизнь её сложилась далеко не счастливо. Рано потеряв родителей, Саку с малолетства, воспитывалась у бабушки. И замуж не вышла, хотя, по слухам, в своё время имела богатого покровителя, который выкупил её из «весёлого» квартала. Детьми она не обзавелась. Судя по тому, что возле умирающей Саку неотлучно находилась только её ученица, никаких родственников у неё не было.

В день похорон солнце палило немилосердно. На панихиде, состоявшейся в Абэно, присутствовало всего лишь несколько человек — ученицы Саку. Они-то и провожали тело покойной в крематорий. В ожидании урны с прахом они делились воспоминаниями об учительнице. Одна рассказала, что Саку Ямамура терпеть не могла езды на каком-либо современном транспорте особый страх ей внушали автомобили и пароходы. По словам другой ученицы, Саку была на редкость набожной и каждый месяц двадцать шестого числа посещала, синтоистский храм Киёси-кодзин. Кроме того, она регулярно совершала паломничество по святым местам Сумиёси, Икутамы и Кодзу, а в праздник Сэцубун неизменно обходила всё храмы бодхисатвы Дзидзо в районе Уэмати и каждому жертвовала столько рисовых лепёшек, сколько ей было лет.

Третья ученица вспомнила, как на занятиях Саку терпеливо, иногда помногу раз, объясняла то или иное движение, добиваясь, чтобы исполнительница точно понимала, какое чувство за ним стоит. Как трудно было угодить ей, исполняя танец «Добытчики соли», особенно в том месте, где танцовщица, отвечая на призыв любимого, вместе с ним зачерпывает воду, принесённую морским приливом… Дальше в песне идут слова: «Луна на небе одна, но двоится её отраженье…» Саку требовала, чтобы танцовщица увидела эту луну, отражающуюся в её ведёрке. В другом танце нужно было изобразить женщину, проклинающую покинувшего её мужа: «Ты ещё пожалеешь о прошлом, расплата настигнет тебя…» Саку говорила, что силу этих слов нужно суметь передать одними глазами… При её строгой приверженности к старине, Саку болезненно переживала упадок осакского танцевального искусства и мечтала когда-нибудь продемонстрировать его в Токио. Уже тяжело больная, она никогда не помышляла о смерти, надеялась по случаю своего шестидесятилетия арендовать концертный зал в Намбе и устроить пышное представление, в котором приняли бы участие всё её ученицы.

Таэко, начавшая брать уроки у Саку сравнительно недавно, скромно сидела вместе с сестрой и слушала воспоминания других учениц. Пользуясь благосклонностью Саку, она надеялась со временем тоже унаследовать артистическое имя Ямамура… Теперь этой надежде уже не суждено было осуществиться.

13

— Мама, Штольцы уезжают в Германию, — вернувшись от соседей, сообщила Эцуко однажды вечером.

Удивлённая Сатико решила, что девочка, наверное, что-то перепутала. Однако на следующее утро она увидела в саду Хильду Штольц и из разговора с ней поняла, что Эцуко не ошиблась.

— С тех пор как Япония фактически начиналь война, — сказала г-жа Штольц, — мой муж не иметь, что делать. Уше много месяц его фирма в Кобэ почти не работает. Мой муж сначала имель надежда, что война вот-вот кончаться, но теперь он не может больше ошидать. Он много, много думаль и в конце концов решаль ехать обратно в Германия.

Госпожа Штольц призналась Сатико, что всё они очень огорчены предстоящим отъездом. Как-никак, её муж проработал в Кобэ почти три года, а до этого довольно долго представлял свою фирму в Маниле. Теперь, когда компании наконец удалось закрепиться на Дальнем Востоке, господину Штольцу очень обидно сознавать, что всё его многолетние усилия пропадут даром. К тому же всем им, особенно детям, грустно расставаться с семейством Макиока, в приятном соседстве с которым им посчастливилось жить всё эти годы.

Господин Штольц вместе со старшим сыном, Петером, намерен покинуть Японию уже в этом месяце — они отправятся на родину через Америку, а госпожа Штольц планирует свой отъезд с Роземари и Фрицем на сентябрь. Сначала они поедут в Манилу, где живёт семья её младшей сестры, тоже ожидающая возвращения на родину. Сестра из-за болезни была вынуждена уехать в Германию раньше, так что госпоже Штольц предстоит привести в порядок их дом и помочь со сборами, после чего с двумя своими детьми и тремя племянниками она выедет в Европу. До отъезда госпожи Штольц, таким образом, оставалось недели три, а её муж уже забронировал для себя с сыном каюту на пароходе «Эмпресс оф Канада», который отплывает из Иокогамы в двадцатых числах августа.

* * *

С конца июля у Эцуко снова появились признаки нервного расстройства и бери-бери, хотя и не столь явно выраженные, как в прошлом году: девочка жаловалась на отсутствие аппетита и плохо спала по ночам. Сатико решила, не дожидаясь, пока дело примет серьёзный оборот, показать её хорошему специалисту в Токио. Можно было не сомневаться, что Эцуко обрадуется этой поездке, — она ещё ни разу не была в Токио и с завистью рассказывала о своих одноклассниках, которым посчастливилось увидеть Императорский дворец. К тому же Сатико давно уже собиралась навестить старшую сестру, и теперь представилась такая возможность. Одним словом, было решено, что в начале августа Сатико, Юкико и Эцуко втроём отправятся в Токио. Но как раз в это время пришло известие о болезни Саку, и поездку пришлось отложить. Узнав об отъезде г-на Штольца с Петером, Сатико решила было ехать в двадцатых числах, чтобы заодно проводить их, однако, как выяснилось, пароход отплывал как раз в праздник Дзидзо-бон, когда в храме рядом с осакским домом проводилась ежегодная заупокойная служба, на которой Сатико была обязана присутствовать вместо своей старшей сестры.

Семнадцатого августа Сатико устроила для детей Штольцев, прощальный чай, а через два дня в доме Штольцев собрались друзья Петера и Роземари, среди которых единственной японкой была Эцуко.

Двадцать первого числа Петер пришёл прощаться. Пожав всем руки, он сообщил, что завтра они с отцом выезжают из Санномии в Иокогаму и рассчитывают уже в первых числах сентября быть в Германии. «Мы будем очень рады, если вы приедете к нам в Гамбург», — сказал Петер. Ему хотелось бы прислать Эцуко что-нибудь в подарок из Америки. Может быть, она скажет, что ей хотелось бы получить? Посовещавшись с матерью, Эцуко попросила прислать ей пару туфель. В таком случае, сказал Петер, ему понадобится какая-нибудь её туфля, чтобы не ошибиться размером. Взяв туфлю, Петер ушёл, но вскоре вернулся обратно с листком бумаги, карандашом и сантиметром: мама посоветовала лучше, снять мерку… Попросив Эцуко встать ногой на бумагу, он аккуратно обвёл карандашом её ступню и записал соответствующие размеры.

Утром двадцать второго августа Эцуко и Юкико проводили Штольцев до Санномии. За ужином Юкико рассказала, что Петеру очень не хотелось уезжать. Он то и дело спрашивал Эцуко, когда она с матерью приедет в Токио. Может быть, она успеет проводить их на пристани? Пароход отплывает двадцать четвёртого, так что они могли бы увидеться ещё раз. Когда поезд тронулся, он продолжать кричать Эцуко из окна, что будет ждать её в Иокогаме. Это было очень трогательно…

В самом деле, сказала вдруг Сатико, а почему бы Эцуко не проводить Петера в Иокогаме? Если Юкико с Эцуко выедут завтра вечером, послезавтра утром они будут уже в Иокогаме, и как раз успеют к отплытию… Сама же Сатико могла бы выехать, скажем, двадцать шестого. А до тех пор Эцуко поживёт у сестры, посмотрит город…

— Ура! — обрадовалась Эцуко.

— Ну как, Юкико, ты согласна?

— Да, но мне нужно сделать кое-какие покупки…

— Для этого у тебя будет целый день завтра.

— Поезд отходит поздно, и Эттян захочет спать… Мы вполне успеем к отплытию, если выедем послезавтра утром.

— Ну что же, можно сделать и так, — согласилась Сатико. Юкико была так трогательна в своём стремлении задержаться в Асии хотя бы ещё на одну ночь…

— Ты ведь только приехала — и уже собираешься обратно? — слегка подтрунивая над сестрой, проговорила Таэко.

— Я бы рада побыть подольше, но Эттян хочет проводить Петера…

Отправляясь в Асию, Юкико надеялась погостить у сестры не меньше двух месяцев, и такой скорый отъезд не мог не огорчить её. Правда, на сей раз она уезжала не одна — с ней была Эцуко, к тому же вскоре к ним должна была присоединиться Сатико. Это, конечно, меняло дело, но Юкико знала, что сестра с дочерью не задержатся в Токио надолго, — им надо будет вернуться домой к началу школьных занятий, а она… Она останется в Токио, и в полном неведении, когда снова представится возможность здесь побывать.

Юкико вдруг поняла, почему ей так грустно покидать Асию. Оказывается, дело не только в её привязанности к семье Сатико и отсутствии душевного контакта с Тацуо. Гораздо важнее для неё было то, что она с детства любила эти края, тогда как в Токио всё, даже самый воздух, было для неё чужим.

Догадываясь, что Юкико удручена предстоящим отъездом, Сатико больше не возвращалась к этому разговору, предоставив сестре и Эцуко поступать так, как они сочтут нужным. До полудня Юкико мешкала в доме, но потом, увидев, с каким нетерпением Эцуко ждёт обещанного путешествия в Токио, наскоро оделась, попросила Таэко сделать ей укол и, никому ничего не сказав, отправилась куда-то вместе с О-Хару. Вернулась она в начале седьмого, нагруженная свёртками и пакетами.

— Вот, посмотри, — сказала она Сатико, вынув из-за пояса[Широкий и твёрдый женский пояс часто служил своеобразной «сумочкой», куда женщины клали кошелёк, зеркальце, различные бумаги и т.д.] два билета на утренний экспресс «Фудзи».

Поезд отправлялся из Осаки в семь часов утра и прибывал в Иокогаму около трёх часов дня. Дорога от вокзала до пристани займёт не более получаса, и, таким образом, до отплытия корабля у них будет по меньшей мере три часа. Теперь было самое время приступить к сборам в дорогу. Всё в доме забегали, засуетились, принялись укладывать вещи. Кто-то побежал предупредить г-жу Штольц о предстоящем отъезде Юкико с племянницей в Токио.

Эцуко была настолько возбуждена, что не могла угомониться до позднего вечера, и Юкико пришлось чуть ли не силой увести её на второй этаж. Уложив свой чемодан, она спустилась в гостиную, где застала только Сатико и Таэко. Тэйноскэ работал у себя в кабинете. Сёстры проговорили до полуночи.

— Давай ложиться спать, Юкико, — широко зевнув, сказала наконец Таэко.

В отношении этикета Таэко отнюдь не была педантом и тем разительно отличалась от остальных сестёр, прежде всего от Юкико. Из-за жары она, казалось, совсем забыла о правилах хорошего тона. Сегодня вечером, например, после ванны она надела лёгкое кимоно, не потрудившись даже повязать, как полагается, пояс. Беседуя с сёстрами, она то и дело распахивала кимоно и обмахивалась веером.

— Кой-сан, если ты хочешь спать, не жди меня и ложись.

— А ты разве не хочешь спать?

— Я сегодня так набегалась, что всё равно не усну.

— Может быть, сделать тебе укол?

— Я думаю, лучше завтра, перед отъездом.

— Мне очень жаль, что ты уезжаешь, Юкико, — сказала Сатико. Она только что заметила над глазом у сестры слегка проступившее пятнышко. — Я надеюсь, мы что-нибудь придумаем, чтобы ты приехала в этом году ещё раз. Ведь следующий год для тебя несчастливый.[Со средних веков в Японии существуют суеверные представления о «счастливых» и «несчастливых» годах (имеется в виду год рождения).]

Юкико и Эцуко могли бы сесть в поезд в Санномии, как это сделали накануне г-н Штольц с Петером, но для этого им пришлось бы выехать из дома чуточку раньше, поэтому Юкико решила, что лучше, ехать от Осаки. И всё равно, чтобы успеть к поезду, нужно было попасть на станцию «Асия» не позднее шести утра.

Сатико намеревалась попрощаться с сестрой и дочерью у ворот, но, узнав, что г-жа Штольц с детьми собирается проводить их на станцию, отправилась вместе с ними, взяв с собой Таэко и О-Хару.

— Я вчера посылать на пароход телеграмма. Сообщать время, когда прибываль поезд, — сказала г-жа Штольц, пока они ждали электричку.

— Значит, Петер-сан будет ждать нас на палубе?

— Да, я так думать. Спасибо тебе, Эцуко, ты есть добрая девочка… — сказала г-жа Штольц и уже по-немецки добавила, обращаясь к Роземари и Фрицу: — Дети, вы тоже должны поблагодарить Эцуко. — Сатико поняла из этой фразы только «данке шён».

— Мамочка, приезжай поскорее в Токио.

— Я приеду двадцать шестого или двадцать седьмого.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Эцуко-сан, возвращайся скорее! — закричала Роземари, бросившись вслед уходящей электричке. — Ауф видерзеен!

— Ауф видерзеен! — крикнула в ответ Эцуко, махая из окна рукой.

14

Сатико предстояло выехать в Токио двадцать седьмого числа утренним экспрессом «Ласточка». Накануне, укладывая вещи, она поняла, что вместе с подарками, приготовленными для родственников, у неё получится никак не меньше трёх чемоданов.

Справиться с таким багажом одной ей было не под силу, и Сатико подумала: а почему бы не взять с собой О-Хару? О Тэйноскэ можно не беспокоиться, ведь в доме остаётся Таэко, а присутствие О-Хару в Токио было бы удобно во многих отношениях. Пожелай Сатико, например, задержаться в Токио подольше, Эцуко, которой предстояло вернуться домой к началу занятий, могла бы уехать в Асию с О-Хару. В кои-то веки выбравшись в Токио, Сатико хотела побывать в театре и, уж во всяком случае, не думать каждую минуту о необходимости спешить домой.

* * *

— О-Хару, ты тоже здесь! — радостно воскликнула Эцуко, увидев выходящую из вагона вслед за Сатико служанку. Девочка приехала встречать мать вместе с Юкико и Тэруо, старшим сыном Цуруко.

Пока ехали в такси, Эцуко не умолкала ни на минуту, с видом заправской столичной жительницы обращая внимание матери и О-Хару на местные достопримечательности.

— Смотрите, это — здание «Марубиру», а вон там — Императорский дворец!

Сатико отметила про себя, что за эти несколько дней щёки у девочки успели округлиться и порозоветь.

— Эттян, — сказала она дочери, — сегодня из поезда мы любовались горой Фудзи. Она была так хорошо видна! Правда, О-Хару?

— Да, прямо как на ладошке. И ни одного облачка на вершине.

— А когда мы проезжали мимо, она была вся в облаках.

— Выходит, мне больше повезло, — сказала О-Хару.

Когда машина поравнялась со рвом, окружающим Императорский дворец, Тэруо снял шапку, а Эцуко воскликнула:

— Смотри, О-Хару, это мост Нидзюбаси!

— На днях мы уже побывали здесь, вышли, из машины и поклонились императорской семье, — сказала Юкико.

— Правда, правда, мамочка!

— Когда же это было?

— На днях, ну… двадцать четвёртого. Петер, его папа, Юкико и я — всё мы выстроились здесь в ряд и поклонились.

— Вот как? Вы были здесь со Штольцами?

— Да, нас привезла сюда Юкико.

— И у вас хватило на это времени?

— Времени было в обрез. Господин Штольц ужасно нервничал и всё время глядел на часы…

Юкико рассказала, что, когда они с Эцуко примчались на пристань, Штольц с Петером уже поджидали их на палубе. Пароход отплывал в семь часов вечера, так что в их распоряжении оставалось почти четыре часа. Юкико намеревалась пригласить их выпить чаю в «Нью Гранд Отеле», но для чая было ещё рановато, и тогда ей вдруг пришло в голову, что они могли бы съездить в Токио. Дорога на электричке туда и обратно займёт около часа, стало быть, у них в запасе около трёх часов, а этого вполне достаточно, чтобы осмотреть центр города. Юкико знала, что ни Петер, ни его отец ни разу не были в Токио. Г-н Штольц колебался и согласился на предложение Юкико лишь после того, как она трижды заверила его, что они успеют вовремя вернуться в порт.

Приехав в Токио, они первым делом выпили чаю в отеле «Тэйкоку», затем сели в машину и поехали по городу. Они побывали у Императорского дворца, проехали мимо здания военного министерства, парламента, резиденции премьер-министра, военно-морского министерства, министерства юстиции, остановились около парка «Хибия», Императорского театра, здания «Мару-биру». Время от времени они выходили из машины, но большей частью разглядывали токийские достопримечательности из окна машины. В половине шестого они были уже на Токийском вокзале. Юкико и Эцуко собирались ехать со Штольцами в Иокогаму, чтобы проводить их в порту, но г-н Штольц решительно воспротивился этому. Впрочем, Юкико тоже опасалась, что после такою напряжённого дня ещё одна поездка в Иокогаму будет слишком утомительной для племянницы. Кончилось тем, что они распрощались со Штольцами на вокзале.

— Ну и как, Петеру понравилось?

— Да, по-моему, Токио произвёл на него большое впечатление. Как ты считаешь, Эттян?

— Он просто вытаращил глаза, когда мы проезжали милю всех этих высоких зданий.

— Это не удивительно. Господин Штольц видел Европу, а Петер не был нигде, кроме Манилы, Кобэ да Осаки.

— Наверное, он всё время думал про себя: «Вот это да!»

— А ты, Эттян?

— Я — другое дело. Я знала, что такое Токио.

— Ох, до чего же трудно мне было выступать в роли экскурсовода!

— Вы рассказывали им всё по-японски? — спросил Тэруо.

— Да, я рассказывала Петеру по-японски, а он переводил отцу на немецкий. Но беда в том, что слов вроде «парламент» и «резиденция премьер-министра» он не знал, так что кое-где мне приходилось прибегать к английскому.

— Неужели вы так здорово знаете английский язык, тётя? — воскликнул Тэруо. У него был очень чистый токийский выговор.

— Да нет, просто время от времени вставляла в японские фразы отдельные английские слова. Как по-английски «парламент», я знала, а вместо слов «резиденция премьер-министра» пришлось сказать по-японски: «Здесь живёт господин Коноэ».

— А я говорила с ними по-немецки! — похвасталась Эцуко.

— «Ауф видерзеен»?

— Да. Когда мы прощались на вокзале, я несколько раз сказала «Ауф видерзеен».

— Господин Штольц всё время благодарил нас по-английски…

Сатико пыталась представить себе, как её молчаливая, застенчивая сестра показывает Штольцам токийские достопримечательности. Какое любопытное зрелище, должно быть, являли тётка и племянница — одна в ярком летнем кимоно, другая в коротком платьице — рядом, с этила и европейцами, когда входили в отель «Тэйкоку» или останавливались перед государственными учреждениями и высотными зданиями в квартале Маруноути. И каким тяжким испытанием была, вероятно, эта экскурсия для г-на Штольца, который с обречённым видом плёлся за ними, не понимая ни слова из того, что говорила Юкико, и каждую минуту тревожно поглядывая на часы.

— Мама, ты была в этом музее? — спросила Эцуко, когда такси подъехало к Гайэнмаэ.

— Конечно. Не думай, что я совсем провинциалка.

В действительности, однако, Сатико не так уж хорошо знала Токио. Когда ей было лет семнадцать, она дважды приезжала сюда сотцом. Они останавливались в небольшой гостинице в районе Цукидзи, и Сатико много ходила по городу, но это было давно, ещё до Токийского землетрясения. С тех пор она была здесь только раз: возвращаясь из свадебного путешествия, они с Тэйноскэ провели в Токио три дня, остановившись как раз в отеле «Тэйкоку». Потом у них родилась Эцуко, и за всё последующие, девять лет Сатико так ни разу и не выбралась в столицу.

Хотя Сатико и посмеивалась над восторженностью дочери и Петера, сама она была весьма поражена, увидев из окна поезда громадные многоэтажные здания, возвышавшиеся по обеим сторонам эстакады. Конечно, Осака тоже заметно преобразилась за последние годы. Расширился бульвар Мидо, от Бканосимы до Сэмбы протянулись кварталы новых современных зданий, так что панорама города, открывающаяся из ресторана «Аляска» на десятом этаже здания «Асахи», тоже производила захватывающее впечатление. Но, конечно, Осаке всё ещё было очень далеко до Токио…

В последний раз Сатико приезжала в Токио, когда город ещё только начал восстанавливаться после землетрясения, и перемены, происшедшие в нём с тех пор, буквально ошеломили её. Токио, каким она увидела его с эстакады, был неузнаваем. Глядя на проплывающие за окном вагона кварталы многоэтажных домов и сверкающую в просветах между ними башенку на здании парламента, Сатико думала о том, какой это долгий срок — девять лет. За эти годы изменился не только город, изменилась и она сама, и её жизнь.

И всё-таки нельзя сказать, чтобы Сатико особенно любила Токио. Конечно, трудно было не испытать благоговейного чувства, оказавшись, например, вблизи Императорского дворца, этого заповедного островка старины в самой современной части города, с его вековыми соснами, величественным замком и парадными воротами, с подёрнувшейся зелёной ряской водою рва… Ничего подобного нельзя было увидеть ни в Киото, ни в Осаке. Императорским дворцом Сатико готова была любоваться до бесконечности, но этилу, собственно, и исчерпывалось для неё всё очарование Токио.

Разумеется, Гиндза и Нихонбаси тоже производили сильное впечатление, но Сатико всё равно не хотелось бы здесь жить, воздух Токио казался ей чересчур сухим и жёстким. Особенно угнетающе действовали на неё скучные, безликие улочки на окраинах. Когда такси выехало на Аояма-дори и направилось в сторону Сибуи, у Сатико болезненно сжалось сердце, как будто она вдруг очутилась в какой-то далёкой, незнакомой стране. Она не помнила, приходилось ли ей бывать здесь прежде, но то, что она видела вокруг, не только не походило на окрестности Киото, Осаки или Кобэ, но почему-то вызывало у неё представление о каком-нибудь захолустном посёлке на Хоккайдо или даже в Маньчжурии.

Между тем район этот давно уже перестал быть окраиной Токио. Вблизи станции «Сибуя» было немало фешенебельных магазинов и людных улиц. Но почему она чувствовала себя здесь так неприятно? Почему так холодны, так неприветливы лица, прохожих? Сатико с нежностью вспомнила Асию, где всё — и небо, и земля, и воздух — излучают тепло и ласку. Да что Асия! Окажись она на какой-нибудь незнакомой улочке, в Киото, у неё сразу же возникло бы ощущение, что она уже не раз здесь бывала, ей ничего не стоило бы заговорить с первым встречным. Токио же всегда казался ей холодным и равнодушным. Здесь она была чужестранкой.

Как нелепо, думала Сатико, что именно в этом городе, именно в этом районе живёт теперь Цуруко — истинная уроженка Осаки, её родная сестра. Сатико испытывала чувство, какое иной раз возникает во сне: бредёшь по какой-то совершенно незнакомой улице, останавливаешься у незнакомого дома и вдруг понимаешь, что здесь живёт твоя мать или сестра… Подъезжая к дому Цуруко, Сатико всё ещё не верила, что сейчас увидит сестру.

* * *

Машина одолела крутой подъём и, замедлив ход, свернула в тихий переулок, где её обступили выскочившие навстречу трое мальчуганов. Старшему было лет десять.

— Тётя Сатико!

— Тётя Сатико!

— Мама уже заждалась вас!

— Вон наш дом.

— Осторожно, осторожно, отойдите от машины! — говорила Юкико.

— Неужели это дети Цуруко? — воскликнула Сатико. — Старший, должно быть, Тэцуо?

— Нет, это Хидэо, — поправил её Тэруо. — Хидэо, Ёсио и Масао…

— Как они выросли! Если бы не осакский выговор, я бы ни за что не догадалась, что это мои племянники.

— Всё они говорят на токийском диалекте не хуже местных. Это они ради вас стараются, хотят сделать вам приятное, — объяснил Тэруо.

15

По рассказам Юкико, Сатико более или менее представляла себе, в каких условиях живёт семья её старшей сестры, однако чудовищный беспорядок, царивший в доме, превзошёл всё её ожидания. Из-за вещей, разбросанных детьми буквально повсюду, некуда было ступить ногой.

Недавно построенный, дом действительно казался достаточно светлым, но при этом был, что называется, сколочен на живую руку. Опорные столбы были до того миниатюрны, а дощатые перекрытия до того тонки, что, когда кто-нибудь из детей сбегал вниз по лестнице, весь дом ходил ходуном. Фусума и сёдзи с продырявленной во многих местах бумагой, сделанные из дешёвого светлого дерева, имели жалкий, неприглядный вид. Уж на что не любила Сатико старый осакский дом, теперь он казался ей во сто крат милее этого. Пусть он был тёмным и неудобным, но в нём чувствовалась какая-то старомодная респектабельность. Кроме того, там имелся хоть и не большой, но всё-таки сад, и Сатико до сих пор помнила, как прекрасно смотрелся он из дальней комнаты, выходившей в ту сторону, где сквозь зелень листвы проглядывали глинобитные стены амбара. Здесь, в Сибуе, никакого сада не было и в помине — на крохотном пятачке земли между домом и изгородью могло уместиться лишь несколько цветочных горшков.

Цуруко предоставила в распоряжение сестры самую лунную комнату наверху, где обычно принимали гостей, — внизу было слишком шумно из-за детей. Внеся сюда свои чемоданы, Сатико сразу же обратила внимание на висящий в нише свиток кисти Сэйхо,[Такэути Сэйхо (1864–1942) — известный художник, писавший в стиле традиционной японской живописи.] изображавший форелей. У покойного отца имелась большая коллекция произведений этого мастера, но перед отъездом из Осаки Цуруко её продала, оставив лишь несколько свитков, это и был один из них.

Увидела Сатико и другие знакомые вещи: красный лакированный столик в нише, висевшую над дверью надпись кисти Рая Сюнсуя,[Рай Сюнсуй (1746–1816) — известный учёный-историк, отец Рая Санъё.] лакированный шкафчик с золотой росписью, часы на нём. Сатико хорошо помнила комнату в осакском доме, где размещались всё эти вещи. Должно быть, Цуруко сохранила их на память о старых добрых временах. Как видно, она надеялась с их помощью скрасить неприглядный вид комнаты, могущей лишь в насмешку именоваться «гостиной».

Однако эффект получился прямо противоположный. Добротные, изысканные вещи только подчёркивали убожество внутренней отделки. Какая нелепость, думала Сатико, что этим драгоценным реликвиям суждено было оказаться именно здесь, на этой ужасной окраине Токио. Увы, обстановка комнаты как нельзя лучше характеризовала нынешнее положение её сестры.

— Смотри-ка, как хорошо у тебя всё уставилось, — сказала Сатико сестре.

— Когда пришёл багаж, я просто не знала, что делать со всеми этими вещами. Но потом, как видишь, всё-таки умудрилась рассовать их по разным углам. Удивительное дело, но даже в самом крохотном домике в конце концов для всего находится место…

Проводив вечером сестру наверх, Цуруко уселась было поговорить с нею, но в комнату тотчас же вбежали дети и повисли на матери и на тётке.

— Перестаньте! Здесь и без того душно. А ну-ка ступайте вниз! Посмотрите, во что вы превратили кимоно тёти Сатико! — без конца выговаривала им Цуруко. — Масао-тян, спустись-ка вниз и скажи О-Хисе, чтобы она поскорее подала тёте прохладительный напиток… Масао-тян, слышишь, что тебе, говорят?

Посадив на колени трёхлетнюю Умэко, Цуруко продолжала отдавать распоряжения:

— Ёсио-тян, а ты принеси веер. Хидэо-тян, ты здесь самый старший и должен показывать пример другим. Ступай немедленно вниз. Мы так давно не виделись с тётей, нам нужно поговорить, а вы ни на минуту не оставляете нас в покое.

— Сколько тебе лет, Хидэо-тян?

— Девятый пошёл.

— Он очень рослый для своих лет. На улице я приняла его за Тэцуо.

— Да, ростом он вымахал хоть куда, но от матери не отходит ни на шаг, как маленький… Тэцуо, тот по крайней мере не разыгрывает из себя младенца, а сидит за книгами — в этом году он уже переходит в среднюю школу…

— Из прислуг ты держишь одну О-Хису?

— Да. Прежде была ещё О-Миё, но она упросила меня отпустить её назад в Осаку. К тому же теперь, когда Умэко подросла, мы сможем, пожалуй, обойтись и без няньки.

Сатико глядела на сестру с нескрываемым восхищением. Она представляла себе Цуруко поблёкшей и измождённой, но нет, та отнюдь не перестала следить за собой, была старательно причёсана, аккуратно и со вкусом одета. Казалось бы, вынужденная вести хозяйство с помощью всего лишь одной служанки, заботиться о муже и о шестерых детях — четырнадцати, одиннадцати, восьми, шести, пяти и трёх лет, — она должна была выглядеть неприбранной, усталой, лет на десять старше своего возраста. Но Цуруко недаром носила фамилию Макиока — в свои тридцать семь лет она смотрелась на тридцать с небольшим.

Если Сатико и Таэко пошли внешностью в отца, то Цуруко, как и Юкико, была похожа на мать, от которой обе унаследовали утончённую красоту, свойственную уроженкам Киото. При этом Цуруко никоим образом нельзя было назвать хрупкой — она была крупнее и дороднее своих сестёр. Даже Тацуо рядом с ней выглядел низкорослым.

Сатико до сих пор помнила, как восхитительно прекрасна была её сестра в день свадьбы. Чуть удлинённый овал лица, безукоризненно правильные черты, волосы, убранные в пышную причёску (когда Цуруко распускала их, они падали до самого пола, как у хэйанской красавицы), — мало сказать, что Цуруко была хороша, красота её была исполнена достоинства, даже величия. Глядя на сестру, Сатико невольно представляла себе её в старинном наряде придворных дам. Тогда повсюду только и было разговоров, что о блестящей красавице, которую сумел заполучить в жены Тацуо, и Сатико с, сёстрами находили это совершенно закономерным.

С тех пор минуло шестнадцать лет, у Цуруко родились дети, жизнь стала куда менее привольной, чем прежде, появилось много забот, и тем не менее, хотя былая красота Цуруко несколько померкла, она оставалась на удивление моложавой. Наверное, всё дело в её сложении и росте, подумала про себя Сатико. Сидя на коленях у матери, Умэко похлопывала её маленькой ладошкой по груди, и Сатико обратила внимание на то, как всё ещё бела и упруга кожа у Цуруко.

Когда Сатико уезжала в Токио, Тэйноскэ выразил опасение, как бы её пребывание в Сибуе вместе с Эцуко не стало слишком обременительным для сестры. Он знает небольшую гостиницу «Хамая» в районе Цукидзи и может позвонить или написать хозяйке, чтобы та приготовила для них комнаты. Не лучше ли им с дочерью перебраться туда, погостив в Сибуе день или два?

Предложение мужа не особенно вдохновило Сатико: если бы он был с ними, ещё куда, ни шло, но останавливаться в гостинице, вдвоём с Эцуко ей не хотелось. К тому же она давно не виделась с сестрой, им наверняка захочется о многом поговорить, поэтому гораздо удобнее поселиться у неё в доме. И кроме того, рассудила Сатико, она взяла с собой О-Хару, которая сможет помочь на кухне, так что они не будут большой обузой для Цуруко.

Вскоре, однако, Сатико пожалела, что не послушалась мужа. Цуруко просила её немного потерпеть — через несколько дней каникулы кончатся, мальчики пойдут в школу и не будут так шуметь и докучать им. Но поскольку трое младших детей всё равно оставались дома, рассчитывать, что у Цуруко появится свободное время, не приходилось.

Улучив минутку, Цуруко поднималась наверх, чтобы поговорить с сестрой, но трое маленьких непосед немедленно оказывались тут же, Цуруко гнала их из комнаты, но они не слушались, и тогда она награждала их шлепками, после чего дом наполнялся истошным криком, и так повторялось изо дня в день.

Сатико знала ещё по Осаке, что Цуруко не очень-то церемонится со своими детьми, и отнюдь не осуждала её: как ещё можно управиться с такой оравой? Но, так или иначе, возможности спокойно поговорить с сестрой по-прежнему не было.

Эцуко тоже начала скучать. В первое время Юкико возила её по городу, они побывали в храмах Ясукуни и Сэнгакудзи,[Синтоистский храм Ясукуни в Токио считается усыпальницей для «душ воинов, погибших за священную Японскую империю» и является, таким образом, цитаделью реакционного милитаристского духа. Эта роль храма Ясукуни в полной мере сохраняется и поныне. Храм Сэнгакудзи, также в Токио, построенный в нач. XVII в., является местом захоронения «Сорока семи самураев», покончивших с собой после выполнения вассального долга верности — мести за убитого господина. История «Сорока семи самураев» широко пропагандировалась в довоенной Японии как пример верного следования кодексу самурайской морали, а их могила служила объектом обязательных школьных экскурсий и т. п.] но из-за жары эти прогулки были изрядно утомительны. Сатико предпочла остановиться не в гостинице, а в доме сестры ещё и потому, что хотела, чтобы Эцуко, единственный ребёнок в семье, поближе познакомилась со своими двоюродными братьями и сестричкой. Ей казалось, что дочери будет интересно поиграть с маленькой Умэко, но эта крошка не признавала никого, кроме матери. Даже Юкико не удалось её приручить, а Эцуко и подавно не могла с нею сладить.

Эцуко всё чаще заговаривала с матерью о том, что скоро начнутся занятия в школе и им надо торопиться домой, а то она уже не застанет Руми… Всякий раз, когда Цуруко наказывала своих детей, непривычная к этому Эцуко смотрела на тётку с таким ужасом, что Сатико стала опасаться, не отразится ли это на нервной системе девочки. Кроме того, ей не хотелось, чтобы у Эцуко сложилось превратное впечатление о Цуруко, едва ли не самой доброй из всех сестёр.

Не было ничего проще, чем отправить дочь в Асию вместе с О-Хару, но оказалось, что профессор Сугиура, к которому их направил доктор Кусида, должен был вернуться в Токио лишь в первых числах сентября. Было бы нелепо уехать домой, не дождавшись профессора, ради консультации у которого они, собственно, и затеяли всю эту поездку.

Итак, о возвращении в Асию пока не могло быть и речи. Но тогда, быть может, им стоит перебраться в гостиницу? — думала Сатико. Сама она, правда, ни разу не останавливалась в «Хамае», но со слов мужа знала, что тамошняя хозяйка когда-то служила официанткой в осакском ресторане «Харихан» и хорошо помнила её покойного отца, да и саму Сатико, в ту пору ещё «барышню». Без сомнения, их с дочерью приняли бы там как родных.

По словам Тэйноскэ, это была совсем небольшая гостиница, в своё время перестроенная из ресторанчика, постояльцев там немного и почти всё они их земляки, приезжие из Осаки, горничные тоже большей частью говорят на осакском диалекте, поэтому, поселившись там, забываешь, что находишься в Токио.

«Да, нужно поскорее перебраться туда…» — думала Сатико, но, видя, как старается сестра предупредить любое её желание, она попросту не решалась заговорить с ней об этом. Да и Тацуо проявлял редкостное радушие. «Нет, эти дети не дадут спокойно посидеть за столом», — говорил он и вёл Сатико ужинать в европейский ресторан поблизости, который, по его словам, пользовался в Токио известностью. Однажды он устроил целый пир в китайском ресторане, ради Эцуко взяв с собой и своих ребятишек.

Прежде Тацуо слыл большим хлебосолом как видно, он и поныне не утратил этого свойства, хотя до Сатико доходили слухи, что в последнее время он сделался скуповат. Впрочем, возможно, сейчас в нём снова проснулась старая привычка по-отечески опекать младших сестёр жены. Сатико не знала, что именно побуждает зятя к такому гостеприимству. Быть может, ему были неприятны разговоры о том, что отношения его со свояченицами оставляют желать лучшего, и он стремился доказать, что это не так? Во всяком случае, он считал своим домом чуть ли не каждый вечер куда-нибудь приглашать Сатико и Юкико. Где они до сих пор бывали? — говорил он. Только в дорогих заведениях вроде «Харихана» и «Цуруи». А здесь, в Сибуе, множество маленьких ресторанчиков, обслуживающих «весёлые» кварталы, но кормят там лучше, чем в самых фешенебельных ресторанах, поэтому там нередко можно встретить почтенных отцов семейств с жёнами и дочерьми. Ну как, может быть, они всё-таки рискнут составить ему компанию? Там они смогут в полной мере ощутить атмосферу Токио.

Сатико не без умиления вспоминала о том, как давным-давно, когда Тацуо только поселился в их доме на правах зятя и приёмного сына, они с младшими сёстрами из какой-то детской враждебности не упускали случая ему досадить, то и дело повергая Цуруко в слёзы своими выходками. Но теперь, зная, какой Тацуо, в сущности, незлобивый человек, и к тому же видя, что он ещё больше, чем Цуруко, старается ей угодить, она не могла позволить себе его обидеть. Сатико решила, что в данной ситуации у неё нет иного выбора, как остаться в доме сестры до тех пор, пока она не покажет Эцуко профессору Сугиуре. А после этого они сразу вернутся в Асию.

16

Так прошёл август.

Вечером первого сентября Цуруко с мужем и сёстрами ужинали одни — детей накормили раньше. За столом вспомнили о знаменитом Токийском землетрясении — оно случилось как раз первого сентября, пятнадцать лет назад, а потом как-то само собой разговор перешёл на недавнее наводнение в Асии. Сатико во всех подробностях живописала сестре с зятем злоключения Таэко и то, как её спас молодой фотограф Итакура. Самой ей, к счастью, не пришлось испытать всех этих ужасов, сказала Сатико, так что она пересказывает им лишь то, что узнала от Кой-сан…

Конечно, нелепо было бы утверждать, что этим своим рассказом Сатико накликала беду, но только в тот же вечер на Токио обрушился чудовищной силы тайфун, какого здесь не случалось уже более десяти лет. Никогда в жизни не испытывала Сатико такого страха, какой пережила за эти два или три часа.

Выросшая в западной части Японии, где редко бушуют ветры, она даже не подозревала, что ветер может обладать такой неистовой силой.

Впрочем, несколько лет назад — кажется, это было осенью тридцать четвёртого года — в её родных краях тоже пронёсся ураган, разрушивший пагоду храма Тэннодзи в Осаке и почти начисто уничтоживший лес на горе Хигасияма в Киото.

Но Асия не особенно пострадала от урагана, и, хотя Сатико довелось пережить несколько страшных минут, она была поражена, узнав из газет о стёртой с лица земли пагоде.

Однако тогдашний ураган не шёл ни в какое сравнение с тем, который бушевал теперь в Токио. Если перед ветром не устояла даже пятиярусная пагода, с замиранием сердца думала Сатико, что же будет с этим игрушечным домом?

Ураган начался ещё до того, как дети улеглись спать, часов в восемь или девять вечера, а к десяти часам он уже лютовал вовсю. Сатико поднялась к себе в комнату вместе с Эцуко и Юкико. Когда дом сильно качнуло в первый раз, Эцуко в страхе кинулась к матери.

— Юкико, иди скорее к нам, — позвала девочка и, как только Юкико примостилась рядом с ней на постели Сатико, крепко обхватила её и мать за шею.

— Не бойся, ветер сейчас, утихнет, — успокаивали Эцуко мать и тётка, но сами при каждом новом покачивании прижимались к ней всё теснее. Вскоре к ним прибежал Тэруо, спавший вместе с Тэцуо в маленькой комнатке напротив. Может быть, им лучше спуститься вниз? Там, наверное, не так опасно. Он слышал, что внизу тоже всё всполошились… В темноте Сатико не видела лица мальчика, но голос его дрожал. Чтобы не пугать Эцуко, она молчала, но втайне опасалась, что дом вот-вот рухнет. Всякий раз, как дом начинал раскачиваться, она покрывалась холодным потом, мысленно говоря себе: ну вот, это конец!

— Юкико, Эцуко, пойдёмте, вниз, — позвала она, и всё трое стали спускаться по лестнице следом за Тэруо. В этот миг налетел очередной шквал, и у Сатико замерло сердце при мысли, что дом сейчас разлетится в щепки. Ей казалось, что лестница, ступеньки которой и в обычное-то время скрипели и продавливались, словно сделанные из фанеры, с треском развалится на куски. Стены дома выгибались, точно надутые, паруса, в образовавшиеся щели вместе с ветром летели пыль и песок. В смертельном ужасе Сатико бросилась вниз, чуть не сбив с ног Тэруо. Внизу отчаяние плакали дети, на втором этаже ничего этого не было слышно из-за пронзительного завывания ветра, сопровождавшегося грозным, шелестом древесных крон, треском сучьев и грохотом несущихся в воздухе обломков жести.

Четверо младших детей во главе с Хидэо сгрудились около родителей в их спальне. Не успела Сатико устроиться рядом, как Ёсио и Масао устремились к ней и вцепились ей в плечи. Эцуко приникла к Юкико. Цуруко обеими руками прижимала к груди Умэко, а Хидэо держался за материи рукав. Мальчик вёл себя довольно странно: в промежутках, когда ветер стихал, он судорожно цеплялся за рукав Цуруко и напряжённо прислушивался. Когда же вдали снова раздавалось злобное «у-ух», он обеими руками затыкал уши и, испустив какой-то тихий, хриплый, сдавленный стон, утыкался лицом в циновку.

Четверо взрослых и семеро детей, застывшие в неподвижных позах, могли сойти за скульптурную группу, изображающую отчаяние. Неизвестно, что чувствовал в эти минуты Тацуо, но Цуруко, Сатико и Юкико окончательно смирились с мыслью, что всем им суждено погибнуть под обломками этого дома. Так наверняка и случилось бы, будь ветер хоть чуточку сильнее, а его порывы чуть-чуть продолжительнее. Спускаясь по лестнице, Сатико заметила, что с каждым новым шквалом между опорным столбом и стеной образуется зазор шириной сантиметров в пять, но тогда она подумала, что это ей просто мерещится от страха.

Теперь, оказавшись в спальне сестры, Сатико поняла, что это не был обман зрения. Более того, в тусклом свете карманного фонарика она разглядела, что ширина зазора никак не меньше пятнадцати, а может быть, даже и тридцати сантиметров. Щель зияла не всё время: когда ветер стихал, она как будто бы исчезала, когда же на дом обрушивался новый шквал, появлялась снова и при этом с каждым разом становилась всё шире. Сатико помнила, как страшно качался их осакский дом во время землетрясения в горах Минэяма, но это длилось несколько минут. И стены не ходили ходуном, как сейчас…

Даже Тацуо, в отличие от остальных до сих пор сохранявший присутствие духа, казалось, несколько растерялся.

— Наверное, так сильно раскачивает только наш дом, — высказал он вслух свои опасения. — Соседние дома с виду куда более надёжны.

— Да, дому господина Коидзуми такой ураган нипочём, — отозвался Тэруо. — Он крепкий и к тому же одноэтажный… Послушай, папа, может быть, нам перебраться к ним? Наш дом того и гляди развалится…

— Да нет, вряд ли, — ответил Тацуо, — но, конечно, неплохо было бы перебраться в какое-нибудь более надёжное место… Но господин Коидзуми и его домочадцы, наверное, спят, а будить их неловко…

— Сейчас можно отбросить всё эти деликатности, — сказала Цуруко. — К тому же не думаю, чтобы они спали в такую бурю…

— Верно, верно, надо скорее бежать отсюда, — поддержали её остальные.

Дом г-на Коидзуми стоял как раз позади их дома с чёрного хода до него было буквально рукой подать. Хозяин, чиновник в отставке, жил с женой и единственным сыном. Поскольку сын его учился в одной гимназии с Тэруо, господин Коидзуми благоволил к своим новым соседям, Тацуо и Тэруо не раз бывали у него в доме.

В это время в хозяйскую спальню вошла О-Хару, которая перед этим о чем-то совещалась с О-Хисой в комнате для прислуги. Она вызвалась сбегать вместе с О-Хисой к соседям и попросить приютить их всех у себя. Хотя О-Хару не имела ни малейшего представления ни о г-не Коидзуми, ни о том, где находится его дом, она была совершенно уверена в успехе своей миссии. Не потрудившись даже узнать у О-Хисы, согласна ли та сопровождать её, О-Хару крикнула через стенку:

— Пошли, О-Хиса! Надо успеть, пока не накатил снова ветер, — и выскочила из комнаты, не слушая предостережений Сатико и Цуруко.

Вскоре служанки вернулись.

— Господин Коидзуми нисколечко не возражает, так что не сомневайтесь, — доложила О-Хару. — Господин Тэруо верно сказал — ихнему дому ничего не делается. И не подумаешь, что на улице такой ураган. — И уже обращаясь к Эцуко, продолжала: — А ну-ка, барышня, забирайтесь ко мне на спину. Сами вы не дойдёте. Меня и то два раза сбило с ног ветром, так что я ползком добиралась. Надо укрыть барышню сверху одеялом, а то как бы что-нибудь на неё не упало.

Тэруо, Тэцуо, Сатико и Юкико двинулись вслед за О-Хару и Эцуко. Тацуо заявил, что не покинет дома. Цуруко не знала, как ей поступить: она боялась оставить мужа одного, но после того, как О-Хару перенесла к соседям Масао («Ну, теперь ваша очередь, молодой человек! Держитесь покрепче!»), а потом вернулась за Ёсио, она не выдержала и, схватив на руки Умэко, тоже выбежала из дома.

О-Хару была на редкость отчаянная девушка. Когда она возвращалась во второй раз, прямо перед носом у неё на дорогу свалилась железная рама для сушки белья — ещё немного, и от О-Хару осталось бы мокрое место. Но ей всё было нипочём. Увидев, что О-Хиса приготовилась нести Ёсио, она подозвала к себе перепуганного Хидэо и, несмотря на возражение Тацуо: «Он уже большой мальчик и вполне дойдёт сам», — подхватила его на спину.

Итак, всё женщины и дети перебрались к соседям, а спустя полчаса в доме г-на Коидзуми с виноватым видом появился и Тацуо. Долго ещё свирепствовал тайфун. С улицы то и дело доносилось страшное завывание ветра, но в доме всё оставалось на своих местах, здесь можно было чувствовать себя в полной безопасности. В четыре часа утра, когда буря наконец улеглась, Макиока с опаской возвратились в своё жалкое, неприветливое жилище.

17

Следующее утро выдалось погожим и ясным, но Сатико по-прежнему находилась во власти воспоминаний о минувшей ночи, они преследовали её, как кошмарный сон. Более всего её беспокоило здоровье дочери — пережитое потрясение не замедлило сказаться на её нервах. Не теряя времени, Сатико позвонила мужу на службу и попросила сделать соответствующие распоряжения относительно номера для них с Эцуко в гостинице «Хамая», она готова перебраться туда уже сегодня.

К вечеру последовал звонок из «Хамаи»: комнаты для них готовы. Сатико решила отправиться туда немедленно, не дожидаясь ужина. Прощаясь с Цуруко, она сказала, что хотела бы пока оставить О-Хару у неё, и выразила надежду, что сестра в скором времени навестит её в гостинице.

Юкико и О-Хару проводили Сатико с дочерью до гостиницы, после чего всё четверо вышли прогуляться на Гиндзу и поужинали в немецком ресторане «Лохмейер», который им рекомендовала хозяйка. На обратном пути они заглянули в несколько магазинчиков и распрощались на углу улицы Хаттори. В начале десятого Сатико с Эцуко вернулись в гостиницу.

Это была первая ночь, которую Сатико предстояло провести вдвоём с дочерью в незнакомом месте. С наступлением темноты к ней вернулось ощущение пережитого накануне страха. Несмотря на снотворное и несколько глотков бренди, которое она захватила с собой на всякий случай, ей не спалось. Всю ночь до самого утра, когда по улице прогрохотал первый трамвай, она так и не сомкнула глаз. Эцуко тоже беспокойно ворочалась в своей постели.

— Я не могу уснуть, — хныкала она. — Завтра же поедем домой. Не нужен мне никакой доктор. Здесь я ещё больше заболею. Я хочу домой…

Под утро, однако, девочка всё же уснула. В семь часов Сатико встала, потихоньку, чтобы не разбудить Эцуко, оделась и с газетой в руках устроилась в плетёном кресле на веранде.

Дома, в Асии, Сатико всегда с нетерпением издала утренних газет: её, как и многих в то время, занимали два главнейших события политической жизни Азии и Европы — продвижение японских войск по направлению к Ханькоу и споры из-за Судетской области Чехословакии.[Начиная с августа 1938 г. гитлеровская Германия, при попустительстве и прямом поощрении со стороны Англии, Франции и стоявших за ними США, усилила нажим на Чехословакию с целью отторжения от неё Судетской области, пограничной с Германией и Польшей. В сентябре 1938 г. в Мюнхене состоялось так называемое «мюнхенское соглашение», подписанное премьер-министрами Англии, Франции, Гитлером и Муссолини, передававшее Германии важнейшие пограничные районы Чехословакии. Вскоре, в начале 1939 г., гитлеровские войска вторглись в Чехословакию, откуда были изгнаны только в 1945 г. в результате разгрома фашистской Германии советскими войсками. Одновременно, осенью 1938 г., развернулось массированное японское наступление на г. Ханькоу, крупнейший торгово-промышленный и транспортный центр в центральном Китае.] Но сейчас, держа в руках незнакомые токийские газеты, она никак не могла сосредоточиться. Смысл написанного почему-то ускользал от неё.

Сатико отложила газеты и стала смотреть на канал и идущих по обеим его сторонам людей. Она подумала, что гостиница, в которой они когда-то останавливались с отцом, должна находиться где-то совсем рядом, в одном из переулочков напротив театра Кабуки, крыша которого была хорошо видна ей с веранды. Эти места были для неё всё-таки не такими уж чужими и навевали приятные воспоминания, не то что Сибуя. Правда, в ту пору здесь не было ещё ни Токийского театра, ни концертного зала. Тогда всё здесь выглядело совсем иначе. К тому же она приезжала сюда с отцом во время весенних каникул, в марте, бывать же в Токио в эту сентябрьскую пору ей не доводилось.

Сатико зябко поёжилась — в холодном ветре явственно ощущалось дыхание осени. В Асии, наверное, всё ещё тепло, подумала Сатико. Видимо, климат Токио недаром считается более суровым, и осень приходит сюда раньше. А может быть, это похолодание связано с тайфуном и жара ещё вернётся? Или просто на чужбине острее реагируешь на малейшие изменения погоды?..

Но как бы то ни было, до возвращения профессора Сугиуры оставалось ещё целых пять дней. Чем занять себя всё это время? Сатико надеялась, что в сентябре начнутся спектакли с участием знаменитого Кикугоро, и хотела сводить на них Эцуко. Девочка увлекается танцами, думала она, и посещение Кабуки должно ей понравиться. К тому же ещё неизвестно, сохранятся ли традиции этого театра в неприкосновенности к тому времени, когда она повзрослеет. Эцуко должна непременно увидеть Кикугоро. Сатико до сих пор помнила, какое впечатление произвело на неё в детстве искусство Гандзиро, на выступления которого её водил отец.

Однако, судя по объявленной в газете программе, спектаклей, которыми особенно славится Кабуки, в ближайшее время не предвиделось.

Стало быть, она не могла придумать для Эцуко никаких развлечений, кроме ежевечерних прогулок по Гиндзе. Сатико вдруг почувствовала неодолимую тоску по дому. Она, как и Эцуко, была бы рада уехать отсюда немедленно, не дожидаясь визита к профессору… Если, пробыв в Токио всего неделю, она так истосковалась по родным краям, то каково же должно быть бедняжке Юкико? Немудрено, что она льёт слёзы при воспоминании об Асии.

* * *

Около десяти Сатико позвали к телефону. Звонила О-Хару. Госпожа Цуруко велели передать, что пожалуют к ней в гостиницу. Она, О-Хару, проводит её до места и принесёт госпоже Сатико письмо от супруга. Нужно ли ещё что-нибудь захватить?

Нет, ничего не нужно, ответила Сатико и велела сказать Цуруко, что будет рада с нею пообедать и поэтому просит её поторопиться.

Повесив трубку, Сатико подумала, что оставит Эцуко на попечение О-Хару и они с сестрой наконец в кои-то веки смогут спокойно, без спешки пообедать вдвоём. Куда же им лучше пойти? Сатико вспомнила, что сестра любит жареных угрей. В своё время, приезжая в Токио, Сатико с отцом нередко обедали в ресторанчике «Дайкокуя», который находился, кажется, в районе Коннякудзима.[Коннякудзима — Слово «сима» (дзима, букв.: «остров») всегда присоединяется к собственному названию (напр. Цусима, Мацусима и т. п.), сливаясь с ним в одно целое.] Интересно, существует ли он ещё? Сатико спросила об этом хозяйку, но та никогда не слышала о подобном заведении. Ресторан «Комацу» ей известен, но вот «Дайкокуя»… Хозяйка заглянула в телефонную книгу — да, там значилось заведение под названием «Дайкокуя». Сатико попросила хозяйку позвонить туда, и сказать, чтобы для них с сестрой приготовили отдельный кабинет.

Дождавшись Цуруко с О-Хару, Сатико сказала служанке, что они с Эцуко могут, если им захочется, пойти в универмаг.

* * *

Как только Юкико удалось, пустив в ход всё своё хитроумие, увести Умэко наверх, рассказала Цуруко, она мигом оделась и выскочила из дома. Сейчас, у бедняжки Юкико, наверное, голова идёт кругом. Но раз уж Цуруко сумела вырваться на свободу, она намерена насладиться ею в полной мере.

Сидя за столиком в ресторане, сёстры любовались открывавшимся из окна видом канала.

— Как всё здесь напоминает Осаку! — воскликнула Цуруко. — Я и не знала, что в Токио есть такие красивые места.

— Действительно напоминает. Когда мы приезжали в Токио, отец всегда водил меня сюда.

— Это место называется Коннякудзима? Что, когда-то это был остров?

— Гм, не знаю. Я уверена, что это тот самый «Дайкокуя», где мы бывали с отцом, правда, в ту пору этого здания у канала ещё не было.

Сатико помнила, что в то время дома стояли только по одну сторону улицы. Теперь и на другой её стороне, у самого канала, появились постройки, и ресторан «Дайкокуя» помещался в двух зданиях, стоящих друг против друга через улицу. Очевидно, кухня находилась в старом здании напротив, и в помещение, где сидели сейчас сёстры, еду приносили оттуда.

Вид, открывавшийся из отведённого им кабинета, ещё больше, чем прежде, напоминал Осаку. Новое здание ресторана стояло у самой излучины канала, от которого как раз в этом месте ответвлялось два рукава, образуя с ним нечто наподобие креста. Это место невольно вызывало в памяти осакский пейзаж, какой можно увидеть в районе Ёцубаси, «Четыре моста».

Здесь тоже над каналом и его рукавами были сооружены мосты, только их было не четыре, а три. После землетрясения этот район, некогда хранивший следы благообразной старины, подобно району Нагабори в Осаке, подвергся перестройке. Жилые дома, мосты, дороги были построены сравнительно недавно, и это, в сочетании с малолюдностью здешних улиц, производило впечатление некоторой необжитости.

— Прикажете подать лимонаду?

— Что ты будешь пить, Цуруко? — спросила Сатико.

— Ну что ж, я не возражаю против лимонада…

— А может быть, закажем пива?

— Если ты составишь мне компанию.

Сатико знала, что Цуруко охотнее других сестёр в былые времена составляла за ужином компанию их покойному отцу. Её любимым напитком было сакэ, и порой она даже испытывала потребность осушить чарку-другую. Впрочем, она не была противницей и пива.

— Наверное, сейчас у тебя не так уж часто выпадает случай отведать твоё любимое сакэ? — сказала Сатико.

— Почему же? Обычно мы с Тацуо пропускаем по чарочке за ужином. И потом, время от времени у нас бывают гости.

— Кто же?

— Ну, например, брат Тацуо из Адзабу. Когда он приходит, мы обязательно подаём к столу сакэ. Он говорит, что в нашем тесном домике, да ещё под ребячий гомон, пить сакэ особенно приятно.

— Должно быть, его визиты доставляют тебе много хлопот.

— Я бы не сказала. Мы сажаем его за стол вместе, с детьми, ставим перед ним сакэ, вот и всё. Что же до угощения, то О-Хиса всегда что-нибудь придумает.

— Смотри-ка, как ловко она научилась управляться по хозяйству.

— Первое время ей ужасно не нравилось в Токио, и мы не раз даже плакали сней на пару. Она всё просила: «Отпустите меня в Осаку, отпустите меня в Осаку». Но теперь эти просьбы прекратились. Я надеюсь, она проживёт у нас, пока не выйдет замуж.

— Она старше моей О-Хару?

— А сколько лет О-Хару?

— Девятнадцать.

— Тогда они ровесницы. Я думаю, и тебе не следует отпускать от себя О-Хару, Она хорошая девушка.

— О-Хару служит у нас уже шестой год и вряд ли согласилась бы перейти в другое место, даже если бы я этого потребовала. Но она вовсе не так хороша, как ты думаешь.

— Я уже слышала об этом от Юкико. Но вспомни, как она проявила себя позавчера во время урагана. О-Хиса, та вконец растерялась, но О-Хару… Тацуо был просто поражён. Он так и сказал: «Удивительная девушка!»

— Да, в таких ситуациях она просто незаменима. Тут ей и впрямь не откажешь ни в преданности, ни в самоотверженности, ни в сообразительности. Точно так же было и во время наводнения. Но при этом…

И пока сёстры дожидались заказанных кушаний (пиво и закуски им уже принесли), Сатико принялась рассказывать о том, какова О-Хару в повседневном быту.

Обычно, когда кто-нибудь хвалил О-Хару, Сатико не спешила разуверять своего собеседника: как хозяйке ей было приятно выслушивать эти лестные отзывы, а потом — к чему рассказывать всем и каждому о недостатках своей служанки? О-Хару и в самом деле пользовалась в округе завидной репутацией. Она была приветлива, обходительна и щедра на руку, не делая разницы между своим и хозяйским кошельком. Неудивительно поэтому, что всё торговцы и мастеровые, едва завидев её, расплывались в улыбке. Но этого мало — и приятельницы Сатико, и даже классный руководитель Эцуко считали своим долгом сказать ей, какая у неё замечательная служанка. Слушая эти похвалы, Сатико оставалось лишь удивляться, да и только.

Лучше кого бы то ни было понимала Сатико мачеха О-Хару. Время от времени она наведывалась к Сатико и всякий раз заводила с ней один и тот же разговор. Кто бы что ни говорил, уверяла она Сатико, но она по гроб жизни будет благодарна доброй барыне за то, что она держит у себя в доме эту несносную девчонку. Сколько раз она плакала из-за неё! Кому, как не ей, понять, сколько забот причиняет О-Хару барыне. Ей страшно даже подумать, что с ними станется, если Сатико прогонит её, ведь другое, место для неё вряд ли сыщется. Одна надежда, что благодетельница барыня и впредь будет терпеть О-Хару подле себя, как это ей ни хлопотно. Что же до жалованья, то Сатико может не платить ей ни гроша. И пусть бранит её почаще. Таким, как О-Хару, нужно постоянно вправлять мозги, иного обхождения они не понимают…

Когда знакомый хозяин прачечной впервые привёл четырнадцатилетнюю О-Хару с просьбой взять её в услужение, миловидная девушка понравилась Сатико, и она решила рискнуть. Но не прошло и месяца, как Сатико поняла, что совершила ошибку и что слова мачехи «это не девчонка, а сущее наказание» были сказаны отнюдь не из одной только вежливости.

Главным пороком новой служанки была её вопиющая неряшливость. Сатико довольно скоро обнаружила, что грязь под ногтями и неотмытые пятки О-Хару, на которые она обратила внимание ещё при первом знакомстве, служат признаком не столько тяжёлой жизни, сколько самой обыкновенной лени и полного пренебрежения к мытью и стирке. Сатико не жалела усилий, чтобы искоренить в служанке этот недостаток, но стоило ей хоть немного ослабить бдительность, как всё возвращалось на исходные позиции.

Другие служанки каждый вечер шли принимать ванну, О-Хару же тем временем спокойно полёживала в комнате для прислуги и засыпала прямо в одежде. Она не утруждала себя стиркой и могла по нескольку дней кряду ходить в одном и том же исподнем. Чтобы заставить О-Хару вымыться, кто-нибудь должен был силой стащить с неё одежду и усадить в ванну. Точно так же и с бельём: нужно было вытащить из корзины её грязные рубахи и штаны и буквально стоять у неё над душой, пока она всё это не выстирает. Одним словом, О-Хару доставляла Сатико больше хлопот, чем собственная дочь.

Однако более, чем Сатико, от нечистоплотности О-Хару страдали другие служанки, и они первыми подняли ропот. С появлением О-Хару, жаловались они хозяйке, комната для прислуги пришла в полный беспорядок, шкаф битком набит грязных бельём. Ждать, когда она наконец возьмётся за стирку, нет никакой возможности, и поэтому как-то раз они решили сами перестирать её грязное бельё. И что же? В её вещах они обнаружили панталоны Сатико. Возиться со стиркой ей неохота, вот она и надумала позаимствовать хозяйкино бельё. И потом, продолжали служанки, от О-Хару так скверно пахнет, что к ней невозможно подойти близко. И дело не только в том, что она редко моется, — у неё постоянно расстроен желудок, ведь она всё время что-то жуёт. Спать с ней в одной комнате сущая мука. А в последнее время они даже стали замечать у себя вшей.

Сатико несколько раз пробовала отсылать О-Хару назад к родителям. Но всякий раз к ней по очереди являлись отец и мачехи О-Хару и на всё лады умоляли её взять девушку обратно.

Помимо О-Хару, дочери от первой жены, у её отца было ещё двое детей от второго брака. О-Хару, при её нерадивости, училась плохо, и стоило ей появиться в доме, как жизнь супругов превращалась в сущий ад: отцу приходилось лебезить перед женой, потому что ему было стыдно за О-Хару, а мачеха боялась лишний раз выругать негодницу, чтобы не обидеть мужа. «Уж вы, барыня, — просили они Сатико, — будьте такие добренькие, позвольте О-Хару послужить у вас, покуда она не выйдет замуж».

Мачеха решалась на ещё большую откровенность с Сатико. Смешно сказать, признавалась она, но всё вокруг просто-таки обожают О-Хару. Даже сводные брат с сестрой, чуть что, сразу берут её сторону. Посмотреть со стороны, так злее мачехи, чем она, на свете нет. Когда она начинает жаловаться отцу на О-Хару, тот и слушать не хочет. Наоборот, старается всячески её выгородить. Ну не обидно ли? Одна только Сатико может понять, каково ей приходится.

Сатико понимала и сочувствовала, забывая о толк что сама она нуждается в сочувствии никак не меньше.

* * *

— Чтобы понять, до чего неряшлива О-Хару, достаточно видеть, как она носит кимоно. Другие служанки над ней посмеиваются: «Погляди-ка, О-Хару, у тебя всё наружу», но той и дела мало. И впрямь, горбатого только могила исправит. Сколько её ни одёргивай, всё впустую.

— И всё-таки у неё очень милая мордашка.

— Да, за чем она действительно следит, так это за своим лицом. Она даже красится украдкой — берёт мой крем и помаду.

— Забавная девчонка!

— Вот ты говоришь, что О-Хиса вполне может сообразить, что подать на стол, не дожидаясь твоих распоряжений. О-Хару же, прослужив у нас пять лет, до сих пор не в состоянии ничего сделать самостоятельно. Приходишь, бывало, домой голодная и спрашиваешь её, что у нас к обеду, а у неё один ответ: извините, пока ещё ничего не готово.

— Подумать только, она производит впечатление такой смышлёной девушки.

— Она далеко не глупа и за словом в карман не полезет. Если бы только она к тому же умела ещё и работать! Ей хорошо известно, что в её обязанности входит каждый день убирать комнаты, но стоит мне отвернуться, как она об этом сразу же забывает. По утрам её не добудишься, а вечером она по-прежнему бухается в постель прямо в одежде.

Сатико припомнила ещё кое-какие курьёзы, связанные с О-Хару.

Она ужасная лакомка, и когда она несет из кухни в столовую, скажем, сладкие каштаны, можно не сомневаться, что по пути с подноса непременно исчезнут две-три штуки. Рот у неё постоянно чем-нибудь набит, и если её неожиданно окликнуть, она принимается моргать глазами и отвечает, отвернувшись в сторону. Попроси её Сатико перед сном растереть спину, так она уже через пятнадцать минут начинает клевать носом и вскоре без всякого стыда заваливается на постель рядом с нею. Сколько раз она ложилась спать, забыв выключить газ или утюг! Тут уж Сатико давала себе слово, что на сей раз окончательно выставит её за дверь. Но опять приходили отец с мачехой, и всё оставалось по-старому. Если Сатико посылает её куда-либо с поручением, то не может дождаться — она способна часами точить лясы с кем-нибудь по дороге.

— Не знаю, что она будет делать, когда выйдет замуж.

— Я думаю, выйдя замуж и родив, ребёнка, она переменится. И всё же ты не должна её прогонять, она славная девушка.

— За эти пять лет я так к ней привязалась, что теперь она для меня всё равно как родная. Что и говорить, она, конечно, воровата, но в ней по крайней мере нет скрытности и злобы, какие можно предположить в девушке, росшей без матери. В сущности, она довольно-таки бесхитростное и доброе существо. И хотя временами я теряю терпение, всерьёз рассердиться на неё не могу. Одним словом, при всех своих недостатках она не так уж и плоха.

18

Из ресторана сёстры вернулись в гостиницу и проговорили до вечера. Цуруко между прочим упомянула о своём намерении отправить О-Хару вместе с О-Хисой на экскурсию в Никко[В г. Никко (префектура Тотиги) находится комплекс буддийских и синтоистских храмов, воздвигнутый в середине XVII в. как мемориал Иэясу (1542–1616), первого сёгуна династии Токугава, правившей Японией на протяжении более двух с половиной веков, вплоть до буржуазной революции 1867–1868 гг. Красота пышно разукрашенных храмов сделала Никко одним из популярнейших центров туризма в Японии и привела даже к возникновению поговорки: «Не повидав Никко, не рассуждай о красоте!»] — ей хочется хоть как-то отблагодарить девушку за помощь по хозяйству. Цуруко, давно уже обещала О-Хисе эту поездку, при условии, что та перестанет проситься в Осаку, но из-за отсутствия подходящей попутчицы путешествие пришлось отложить. И вот теперь наконец такая возможность представилась. Отчего бы девушках не поехать туда вдвоём? Сама Цуруко, правда, не была в Никко, но знает, что добраться туда можно поездом, отправляющимся от Асакусы, а потом пересесть в автобус и что, осмотрев всё тамошние достопримечательности: храмы, водопад Кэгон и озеро Тюдзэндзи, — можно в тот же день вернуться домой. Тацуо целиком и полностью одобряет эту идею и берёт на себя всё расходы.

Слушая сестру, Сатико подумала, что такое путешествие — слишком большая роскошь для О-Хару, но не пустить её значило бы испортить удовольствие О-Хисе. Да и сама О-Хару наверняка уже всё знает и мечтает о поездке. Отказать ей в этой радости было бы жестоко. Поразмыслив, Сатико согласилась.

Через два дня Цуруко позвонила Сатико по телефону и сообщила, что девушки выехали рано утром. Накануне она объявила им о поездке в Никко, и обе на радостях всю ночь не спали. Цуруко дала им денег на тот случай, если им вдруг придётся переночевать в Никко, но вообще-то она считает, что часам к восьми вечера они уже будут дома. В конце разговора Цуруко сказала сестре, что к ней собирается Юкико.

Вот и хорошо, подумала Сатико, они смогут втроём отправиться в Академию художеств, а потом ещё и заглянуть на одну-две выставки.

Не успела она повесить трубку, как горничная просунула в дверь какое-то письмо. Эцуко с озадаченных видом осмотрела конверт и молча положила его на стол перед матерью. На конверте европейского образца незнакомой рукою было выведено: «Гостиница «Хамая». Госпоже Сатико Макиока, в собственные руки». Но кто же, кроме мужа, мог ей сюда написать? — недоумевала Сатико. Перевернув конверт, она прочла, обратный адрес: «г. Осака, район Тэннодзи, улица Тяусуяма, 2–3, К. Окубата».

Усевшись таким образом, чтобы Эцуко не смогла ничего прочесть, Сатико торопливо надорвала конверт и извлекла оттуда сложенные вчетверо и исписанные с обеих сторон три листа плотной почтовой бумаги, которая при развёртывании издавала хруст, точь-в-точь как в озвученных кинофильмах. Содержание письма подействовало на Сатико ошеломляюще. Вот его полный текст.

Дорогая госпожа Макиока!

Прошу извинить меня за то, что я взял на себя смелость Вам написать. Понимаю, какое удивление вызовет у Вас моё письмо, но всё же не могу упустить эту возможность.

Признаться, я давно уже имел намерение написать Вам, но не делал этого из опасения, что моё письмо может перехватить Кой-сан. Но вот сегодня, впервые за много дней, мне удалось увидеться с Кой-сан в Сюкугаве, и я узнал от неё, что Вы вместе с Эцуко-сан находитесь в Токио и живёте в гостинице «Хамая». По счастью, мне известен адрес этой гостиницы, потому что там всегда останавливается мой приятель, когда приезжает в Токио. Отправляя письмо по этому адресу, я могу быть уверен, что оно попадёт к Вам в руки, и поэтому, отбросив всё сомнения, спешу сообщить следующее.

Постараюсь быть по возможности кратким и сразу же изложу Вам некоторые обстоятельства, которые внушают мне серьёзную тревогу.

У меня сложилось впечатление, что в последнее время между Кой-сан и Итакурой что-то происходит. Из уважения к Кой-сан я хотел бы думать, что в своих отношениях они пока ещё не переступили известной черты, и всё же мне кажется, что первые ростки взаимного влечения налицо.

Я начал подозревать это ещё со времени наводнения. Мне показалось странным, что Итакура бросился спасать Кой-сан, оставил на произвол судьбы свой дом и сестру. Для того чтобы так рисковать собой, одного альтруизма мало. У меня сразу же возник вопрос: откуда Итакуре было известно, где находится Кой-сан в то утро? Кроме того, меня удивило, что он так хорошо знаком с г-жой Тамаки. Судя по всему, он не раз бывал у неё, когда ему нужно было увидеться с Кой-сан или что-либо ей передать. Я навёл кое-какие справки и заручился соответствующими доказательствами, которые здесь, однако, излагать не стану. Если понадобится, я охотно поделюсь с Вами всем, что знаю, хотя, вероятно, Вам лучше выяснить всё самой. Не сомневаюсь, многое Вас удивит.

Я высказал свои подозрения Кой-сан и Итакуре, однако они упорно всё отрицают. В таком случае тем более странно, что после этого разговора Кой-сан начала меня избегать. У себя в студии она появляется редко, когда же я звоню в Асию, мне отвечают (уж не знаю, правда это или намеренная ложь), что её нет дома. Что же касается Итакуры, то он продолжает утверждать, будто после наводнения виделся с Кой-сан всего два или три раза, и обещает впредь не давать мне повода для подозрений. Но меня не так-то легко обмануть.

Думаю, Вы не станете отрицать, что после наводнения Итакура почти каждый день бывал у Вас дома и не раз ездил вдвоём с Кой-сан на пляж. У меня есть возможность узнать правду, и пытаться что-либо скрыть от меня бесполезно. Вероятно, Итакура представлял Вам дело так, будто является к Кой-сан с каким-либо поручением от меня, однако никаких поручений я ему не давал. Единственным предлогом для его встреч с Вашей сестрой могла быть работа, но с некоторых пор я запретил ему делать фотографии для Кой-сан, тем самым лишив его этого предлога. И тем не менее его визиты и Асию не только не прекратились, но стали ещё более частыми. Кой-сан же совсем перестала бывать в своей студии в Сюкугаве.

Я не беспокоился бы так, если бы Вы были дома, но мне страшно даже подумать о том, что может произойти сейчас, когда Ваш супруг целыми днями занят на службе, а Вы с Эцуко-сан и О-Хару находитесь в Токио. (Вы, разумеется, не можете знать, что Итакура и сейчас ежедневно бывает в Вашем доме.)

Конечно же, Кой-сан — девушка серьёзная и вряд ли способна совершить опрометчивый поступок, но такому человеку, как Итакура, никак нельзя доверять. Он долго скитался по Америке и сменил множество занятий. Как Вы, наверное, заметили, при весьма обширных знакомствах ему ничего не стоит втереться в доверие к кому угодно. Что же до умения делать долги и обманывать женщин, то в этом деле он непревзойдённый мастер. Я знаю его как облупленного ещё с тех пор, когда он служил мальчиком у нас в магазине.

Мне хотелось бы обсудить с Вами перспективы моего брака с Кой-сан, но этот вопрос приходится отложить до лучших времён. Сейчас самое главное — разлучить Вашу сестру с Итакурой. Даже если Кой-сан намерена расторгнуть помолвку со мной (сама она, впрочем, это отрицает), слухи о её связи с таким человеком, как Итакура, способны пагубно сказаться на её репутации. Откровенно говоря, я не думаю, чтобы девушка из семьи Макиока могла принимать Итакуру всерьёз, но, поскольку познакомил их именно я, мой долг — поделиться своими тревогами с Вами, человеком, которому не может быть безразлична судьба Кой-сан.

Я не сомневаюсь, что Вы сумеете разобраться в происходящем и принять соответствующие меры, но, если Вам будет угодно воспользоваться моими услугами, я явлюсь по первому Вашему приказанию.

Убедительно прошу Вас сохранить моё письмо в тайне от Кой-сан. Если она узнает о нём, отношения между нами только ухудшатся.

Я вынужден писать Вам в большой спешке, чтобы это письмо застало Вас в «Хамае». Надеюсь, что Вы простите мне корявый почерк и слог и не станете сердиться на меня за сумбур и бестактность, которую я, возможно, кое-где допустил.

С глубоким почтением,
Кэйсабуро Окубата.
3 сентября.

Опершись локтями о стол и загораживая письмо от дочери, Сатико ещё раз пробежала, его глазами. Затем, стараясь не замечать вопросительного взгляда Эцуко, она вложила письмо в конверт и, согнув его пополам, сунула за пояс, после чего вышла на веранду.

Письмо Окубаты потрясло Сатико до глубины души, она долго не могла собраться с мыслями и унять дрожь в сердце. Лишь по прошествии некоторого времени, немного придя в себя, она попыталась разобраться в сложившейся ситуации.

В какой степени написанное Окубатой может соответствовать действительности? Да, возможно, он прав: им не следовало так приближать к себе Итакуру. Сатико поступала неосмотрительно, позволяя молодому человеку запросто, без особой надобности являться к ним в дом. Как же она не дала себе труда задуматься над этими странными визитами? Но ведь ей и в голову не могло прийти, что Итакура способен выступить в подобной роли. Ни она, ни Юкико ничего не знали о нём, разве только, что в своё время он служил мальчиком в одном из магазинов, принадлежащих семье Окубата. Они никогда не считали его человеком своего круга. Да и сам Итакура не раз в шутку сватался к О-Хару. Могло ли кому-нибудь прийти в голову, что он строит серьёзные планы в отношении Кой-сан? Или эти его шуточки были всего лишь ловким трюком для отвода глаз?

Но каковы бы ни были намерения Итакуры, Сатико никогда не поверила бы, что Кой-сан способна ответить ему взаимностью. Она не верила в это и сейчас, несмотря на весьма прозрачные намёки Окубаты. Какой бы опрометчивый поступок ни совершила Кой-сан в прошлом, она не смогла бы настолько уронить свою честь. Недаром же она носит фамилию Макиока! (На глазах у Сатико показались слёзы.) Уж на что никчёмный человек Окубата, но его всё-таки можно вообразить и даже признать в роли мужа Кой-сан. Но представить себе, что Кой-сан увлеклась Итакурой… Нет, этого не может быть. По тому, как всегда держалась и говорила с ним Кой-сан, было совершенно ясно, что она не считает его ровней себе. И он, казалось, воспринимал её поведение как само собой разумеющееся…

Значит, подозрения Окубаты беспочвенны? Он пишет, что заручился соответствующими доказательствами, однако не приводит ни одного из них, — не означает ли это, что речь идёт всего лишь о смутных догадках? Быть может, он нарочно сгустил краски? Сатико не представляла себе, какие «возможности узнать правду» имел в виду Окубата, но то, например, что Кой-сан ездила купаться вдвоём с Итакурой, явно было неправдой. При всём своём легкомыслии такого пренебрежения приличиями Сатико не допустила бы. На пляж с Итакурой ездила не Кой-сан, а Эцуко. А если ездила Кой-сан, то с нею всегда была племянница или кто-то из сестёр. Да и во всех остальных случаях у Кой-сан и Итакуры, пожалуй, не было возможности остаться наедине, и не потому, что Сатико и Юкико старались не спускать с них своего бдительного ока, просто им было любопытно послушать Итакуру, и они невольно оказывались рядом. При этом ни одна из них не заметила в поведении молодых людей ничего подозрительного. Стало быть, обвинения Окубаты — не более чем домыслы, основанные на чьей-то досужей болтовне…

Но как ни стремилась Сатико убедить себя в этом, в письме Окубаты было нечто такое, от чего она не могла так просто отмахнуться. При том, что Сатико всегда считала Итакуру выходцем из среды, с которой ни у неё, ни у её сестёр не может быть ничего общего, она не смогла бы положа руку на сердце утверждать, что то, о чем писал в своём письме Окубата, явилось для неё полной неожиданностью. Ведь чувствовала же она, чувствовала, что самоотверженность Итакуры и его постоянные визиты в Асию не случайны. Точно так же ей не составило особого труда догадаться, какую благодарность должна испытывать Таэко к человеку, спасшему её от гибели. Но ощущение «разницы в общественном положении» мешало ей задуматься об этом всерьёз. А точнее сказать, Сатико попросту не утруждала себя мыслями подобного рода. Письмо Окубаты привело её в такое замешательство именно потому, что в нём с обезоруживающей прямотой говорилось о том, чего она всячески старалась не замечать.

И без того истосковавшаяся по дому, Сатико чувствовала, что теперь не может задерживаться в Токио ни на один день. Ей надо как можно скорее попасть домой и во всём разобраться на месте. Но какие именно шаги ей следует предпринять? Как завести разговор на эту тему, чтобы не обидеть Итакуру и Кой-сан? Следует ли ей предварительно посоветоваться с Тэйноскэ? Нет, нет, она должна докопаться до истины сама, ни во что не посвящая ни мужа, ни Юкико. Если, паче чаяния, окажется, что Окубата прав в своих подозрениях, разлучить молодых людей будет тел проще, чем меньше людей будет об этом знать.

Прежде всего необходимо прекратить визиты Итакуры в Асию. Сатико всерьёз встревожило упоминание Окубаты о том, что Итакура и сейчас ежедневно бывает у них дома. Если «ростки взаимного влечения» действительно существовали, то теперь созданы всё условия для того, чтобы они окрепли. «…Мне страшно даже, подумать о том, что может произойти сейчас, когда Ваш супруг целыми днями занят на службе, а Вы с Эцуко-сан и О-Хару находитесь в Токио…» Эта фраза сводила Сатико с ума.

Как неосмотрительно она поступила! Кому, как не ей, пришла затея отправиться в Токио вместе, с дочерью, Юкико и О-Хару, оставив Таэко в доме одну? Если бы она задалась целью сблизить молодых людей, лучшего способа, пожалуй, нельзя было бы и придумать. Кого же ей теперь винить: сестру с Итакурой или себя самое?

Но как бы то ни было, думала Сатико, сейчас нельзя терять ни минуты. Пока она сидит и размышляет о том, что ей предпринять, время уходит… Сатико обуяла жажда деятельности. Если они с Эцуко смогут выехать домой не раньше чем дня через два, нет ли способа уже теперь помешать встречам Кой-сан и Итакуры?

Проще всего было бы прямо сейчас позвонить по телефону Тэйноскэ, всё ему рассказать и попросить, чтобы он запретил Таэко видеться с Итакурой. Но нет, так не годится. Сатико не хотелось посвящать мужа в интимные дела сестры. В таком случае, может быть, стоит довериться Юкико? Она могла бы сегодня же выехать в Асию и исподволь проследить за Таэко. Сатико склонилась было в пользу последнего решения, но, поразмыслив, отвергла и его. Ведь даже если Юкико согласится выполнить это поручение, Сатико будет трудно объяснить старшей сестре с зятем её внезапный отъезд в Асию.

Куда более естественным и безобидным было бы отправить домой О-Хару. Ей можно ничего не объяснять, присутствие же её в доме если и не воспрепятствовало бы визитам Итакуры, то, во всяком случае, в какой-то мере сдерживало бы молодых людей.

Однако и на этот последний вариант Сатико не могла решиться. Она знала, как невоздержанна на язык О-Хару. Если эта болтушка что-нибудь заподозрит, вскоре об этом будет знать вся округа. Кроме того, О-Хару — девушка сообразительная и сможет догадаться, почему её так спешно отправляют домой. И потом, Таэко с Итакурой ничего не стоит её подкупить — она падка на подобные соблазны. Такому краснобаю, как Итакура, не составит особого труда её уговорить.

Тщательно взвесив всё возможности, Сатико пришла к выводу: ни к чьей помощи в этом деле прибегать не стоит. Оставалось одно — как можно скорее возвращаться домой. После визита к профессору они с Эцуко уедут первым же поездом, даже если он будет отходить поздно ночью…

С веранды Сатико увидела знакомый зонтик направлявшейся к гостинице Юкико и поспешила в номер. Она прошла в соседнюю комнату и села к зеркалу. Проведя по щекам кисточкой с румянами, она, словно спохватившись, потихоньку, чтобы не слышала Эцуко, раскрыла свой несессер, извлекла оттуда бутылочку с бренди и, отвинтив крышку, наполнила её примерно на треть.

19

Никакого желания смотреть выставку у Сатико уже не было, и всё же, надеясь, что этот поход отвлечёт её от тревожных мыслей, она отправилась с сестрой и дочерью в Уэно. После посещения двух выставок Сатико едва держалась на ногах от усталости, но Эцуко упросила мать и тётку пойти с ней ещё и в зоопарк.

Лишь в начале седьмого в полном изнеможении они наконец вернулись в гостиницу. Сначала Сатико предполагала поужинать в каком-нибудь ресторанчике, но для этого у неё не было сил, и она распорядилась, чтобы им подали еду в номер.

Не успели сёстры принять ванну и сесть за стол, как на пороге появилась О-Хару. раскрасневшаяся и взмокшая, в помятом летнем кимоно. Она только что из Никко, сообщила О-Хару. В Асакусе они с О-Хисой сели в метро, та поехала прямо в Сибую, а она решила по дороге заехать сюда, чтобы поблагодарить Сатико. «А это для барышни», сказала О-Хару и протянула Эцуко три бруска фасолевого желе и набор открыток.

— Спасибо, О-Хару, — сказала Сатико, — только, мне кажется, тебе следовало бы отвезти всё это в Сибую.

— Не извольте беспокоиться, у меня и для них есть подарки. Я отправила их с О-Хисой.

— Вот оно что? Напрасно ты так тратилась… Ты видела водопад Кэгон? — спросила Эцуко, рассматривая открытки.

— Видела. Заботами вашей матушки я всё поглядела и храмы, и водопад, и озеро Тюдзэндзи…

И О-Хару принялась рассказывать о путешествии в Никко, не забыв упомянуть и о том, как хорошо была видна гора Фудзи.

— Как, ты в самом деле видела Фудзи?

— Да.

— Откуда же ты её видела?

— Известно откуда — из окна поезда.

— Не может быть, чтобы оттуда была видна Фудзи.

— Право же, О-Хару, наверное, ты что-то путаешь. Это была какая-нибудь другая гора.

— Нет, я ничего не путаю. Всё в поезде говорили: «Глядите, глядите, вон она, Фудзи!»

— Подумать только, выходит, её отовсюду видно…

Сатико, с самого утра помнившая о визите к профессору Сугиуре, велела О-Хару тут же, из гостиницы, связаться с ним по телефону, Как выяснилось, профессор уже вернулся в Токио и выразил готовность принять Сатико с дочерью у себя дома на следующий день, шестого сентября, утром. Такой исход дела обрадовал Сатико: хотя ей и сказали, что профессор должен вернуться пятого числа, она опасалась, что он может задержаться ещё на два-три дня. Она сразу же распорядилась, чтобы для неё забронировали на завтра три места в вечернем поезде, по возможности в одном купе.

«Как, вы уже завтра уезжаете?» — удивилась Юкико. «Да», — ответила Сатико. Если с утра они побывают у профессора, а после обеда сделают всё необходимые покупки, то вполне успеют к вечернему поезду, хотя, конечно, день будет весьма суматошный. Самой Сатико нет необходимости особенно спешить домой, но вот Эцуко давно уже пора в школу. Тянуть с отъездом больше нельзя. Если бы Юкико с О-Хару часам к двенадцати приехали в гостиницу, они могли бы вместе отправиться за покупками. Разумеется, Сатико полагалось бы напоследок заглянуть в Сибую, но она опасается, что для этого не останется времени. Она просит Юкико передать Цуруко и Тацуо её извинения.

* * *

Следующий день у Сатико был и впрямь суматошный. После консультации у профессора они с дочерью зашли в аптеку поблизости за лекарствами, а потом сели в такси и поехали к себе в гостиницу. Юкико и О-Хару уже ждали их. Первым делом Юкико спросила, что сказал профессор.

По словам Сатико, профессор Сугиура в целом подтвердил диагноз доктора Цудзи, но при этом добавил, что заболевание такого рода часто встречается у детей одарённых и поэтому не должно внушать ей особых опасений. Весьма возможно, что у Эцуко обнаружатся незаурядные способности в той или иной области — их нужно лишь выявить и суметь развить. Профессор сказал, что девочка должна неукоснительно соблюдать диету, и прописал ей лекарства, правда, совершенно иные, чем в своё время рекомендовал доктор Цудзи.

После обеда Сатико с сестрой, дочерью и О-Хару отправилась за покупками. В городе, несмотря на ветерок, было душно, солнце палило немилосердно, и время от времени им приходилось искать прибежище в каком-нибудь кафе или кондитерской.

Обойдя несколько больших магазинов и мелких лавочек, Сатико сделала множество покупок, так что у обеих сестёр и даже у Эцуко оказалось в руках по два-три пакета об О-Хару и говорить не приходится — она была вся увешана свёртками и едва плелась позади, обливаясь потом. Когда были сделаны последние покупки в подземной галерее на улице Хаттори, наступило время ужина. Можно было бы пойти в немецкий ресторан поблизости, но там они уже были, и Сатико предложила поужинать в «Нью Гранд Отеле» у моста Скиябаси. Сатико решила ужинать в городе не только потому, что в гостинице на это ушло бы больше времени, — ей хотелось напоследок доставить удовольствие Юкико, с которой они теперь не скоро увидятся.

Из ресторана всё четверо, не теряя ни минуты, помчались в гостиницу, наскоро сложили вещи и поспешили на вокзал. На то, чтобы поговорить с приехавшей их проводить Цуруко, у Сатико было не более пяти минут. Поезд отправлялся в половине девятого, и вскоре пассажиров пригласили занять свои места. Пока Эцуко прогуливалась с Юкико по платформе, Цуруко поднялась к стоявшей в тамбуре Сатико и, понизив голос, спросила:

— Больше никаких предложений для Юкико не было?

— Нет, но я надеюсь, скоро что-нибудь появится…

— Хорошо, если бы это было ещё в нынешнем году, ведь следующий год для неё несчастливый.

— Я знаю. Я просила всех, кого только могла.

— До свиданья, сестричка! — крикнула Эцуко, вскочив в тамбур и размахивая розовым шёлковым платочком. — Когда теперь ты к нам приедешь?

— Не знаю…

— Приезжай поскорее!

— Ладно.

— Обещай, что скоро приедешь! Хорошо? Обещаешь?

* * *

В распоряжении Сатико и её спутниц оказалось два нижних и одно верхнее место. Нижние полки она отдала О-Хару и Эцуко, а сама поднялась на верхнюю и, сбросив кимоно, прилегла, хотя и понимала, что всё равно не уснёт. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней снова и снова возникали лица Цуруко и Юкико, их прощальный — сквозь слёзы — взгляд.

Вот и прошли одиннадцать дней, которые она провела в Токио. Более неудачной и утомительной поездки, пожалуй, невозможно и вообразить. Сначала беспрестанный детский гомон и плач в доме Цуруко, потом этот ужасный ураган… Не успела она перебраться в гостиницу и чуточку прийти в себя, как на неё, точно бомба, свалилось письмо Окубаты… За всё это время выдался единственный спокойный и приятный день — тот, что она провела вдвоём с Цуруко. Правда, главное дело, ради которого они приехали в Токио, было всё-таки сделано: они получили консультацию у профессора Сугиуры. Но побывать в театре им так и не удалось. А вчера и сегодня ей пришлось, изнемогая от жары, носиться по пыльным токийским улицам.

Какие же это были хлопотливые дни! Наверное, лишь в чужом городе человек способен столько успеть всего лишь за два дня! При одной мысли об этом Сатико почувствовала себя ещё более измотанной. У неё было такое ощущение, будто кто-то поднял её высоко-высоко и со всего размаха швырнул сюда, на эту полку. Спать по-прежнему не хотелось. Она понимала, что глоток бренди помог бы ей вздремнуть, но вставать за ним у неё но было сил. В её изнурённом бессонницей сознании возникал один и тот же вопрос, который ей предстояло решить сразу же по возвращении домой. Он не давал ей покоя, то облекаясь в форму новых сомнений и тревог, то вдруг теряя ясные очертания. Неужели Окубата всё-таки прав?.. Если да, то что ей следует предпринять?.. Не заподозрила ли чего-нибудь Эцуко?.. Могла ли она рассказать Юкико о письме?..

20

Отдохнув после возвращения домой всего один день, Эцуко пошла в школу. Сатико же с каждым днём чувствовала себя всё более издёрганной и усталой. Она вызывала массажистку, старалась спать после обеда и большую часть времени проводила сидя в кресле на террасе и глядя в сад.

Оттого, наверное, что этот сад отражал вкусы хозяйки, любившей весну больше осени, сейчас в нём не на чем было остановиться взгляду, если не считать довольно-таки невзрачных гибискусов у декоративной горки да кустов хаги, протянувших свои опушённые белыми цветами ветки к участку Штольцев. Кроны платанов и сандаловых деревьев, такие густые и пышные летом, теперь поникли, истомлённые зноем. Газон, впрочем, оставался почти таким же зелёным, как и до отъезда Сатико в Токио, но в падающих на него солнечных лучах заметно поубавилось яркости. В похолодевшем воздухе веял доносившийся откуда-то аромат душистой маслины. Первое прикосновение осени ощущалось и здесь, в этом саду.

«Скоро нужно будет убрать навес от солнца», — подумала Сатико. В последнее время она испытывала какую-то особую нежность к своему саду. Пожалуй, и впрямь полезно время от времена уезжать из дома. Может быть, потому, что она не привыкла к путешествиям, ей казалось, будто её не было в Асии целую вечность. До чего же радостно было сознавать, что она наконец дома! Она вспомнила, с какой затаённой нежностью и грустью глядела на этот сад Юкико, приезжая в Асию. Оказывается, не только Юкико так глубоко привязана сердцем к этим краям, — это чувство в не меньшей степени свойственно и ей, Сатико.

В саду не было ничего особенного, ничего такого, что может поразить воображение, и всё же, вдыхая запах этих сосен, любуясь этими простёршимися вдали горами и этим ясным небом, невольно думалось, что на всём свете не сыскать более благодатного, тихого и уютного уголка. Какой ужасный город Токио — шумный, пыльный, сумрачный. Юкико говорит, что здесь даже ветер какой-то особенный, ласковый, и она совершенно права. Как хорошо, что ей, Сатико, не нужно никуда уезжать отсюда! Насколько она счастливее своих сестёр! После возвращения домой Сатико не раз говорила О-Хару: «Не знаю, как тебе, — ты всё-таки побывала в Никко, — но мне совершенно не понравилось в Токио. Дома намного лучше!»

На следующий день после приезда сестры Таэко отправилась к себе в студию. Она сказала, что давно уже собиралась после летнего перерыва возобновить работу над куклами, но в отсутствие Сатико не хотела оставлять дом без присмотра. Теперь, когда Саку Ямамура уже не было в живых, а школа г-жи Тамаки не работала, у Таэко было много свободного времени, и она решила заняться французским языком.

— Ну что ж, — живо отозвалась Сатико, — почему бы нам не пригласить мадам Цукамото? После отъезда Юкико я забросила занятия языком, но теперь охотно к тебе присоединюсь.

— Нет, нет, — отшутилась Таэко, — рядом с тобой мне будет трудно блеснуть. И потом, мадам Цукамото слишком дорого берёт за уроки.

Как-то раз, когда Таэко не было дома, пришёл Итакура: он узнал, что Сатико вернулась домой, и решил засвидетельствовать ей своё почтение. После получасовой беседы с нею на террасе он направился в кухню к О-Хару, чтобы расспросить её о путешествии в Никко.

Сатико всё ещё не чувствовала себя готовой к решающему разговору. Она считала, что прежде ей надо окончательно прийти в себя, собраться с силами и, кроме того, улучить для этого подходящий момент. Но время шло, и — удивительное дело — мало-помалу Сатико стала замечать, что уже не испытывает прежнего смятения. Ощущение шока, которое вызвало в ней письмо Окубаты, тревога, сжимавшая ей сердце весь следующий день, мучительные вопросы, преследовавшие её, точно кошмар, всю ночь в поезде, сознание необходимости немедленно, сию же минуту что-то предпринять — всё это утратило остроту в тот самый миг, когда она переступила порог своего залитого ясным утренним светом дома.

Если бы кто-нибудь рассказал ей нечто подобное о Юкико, она с самого начала сочла бы это злостной клеветой и не поверила ни единому слову. Но с Таэко всё обстояло сложнее — Сатико знала, что она человек иной породы, нежели они с Юкико, и в прошлом однажды уже совершила ошибку. Быть столь же безоговорочно уверенной в ней Сатико не могла. Именно поэтому письмо Окубаты и привело её в такую растерянность. Однако, вернувшись домой, она застала Таэко весёлой и жизнерадостной, как обычно. Одного взгляда на неё было довольно Сатико, чтобы понять всю нелепость своих опасений.

Не может быть, чтобы Кой-сан носила в себе какую-то мрачную тайну, подумала она. Скорее всего в Токио ей просто передалась нервозность Эцуко. Да и вообще было бы странно, если бы в этом ужасном городе у неё не расходились нервы. Значит, тогдашние её страхи были всего лишь плодом больного воображения и только теперь она обрела способность видеть всё в истинном свете?..

В таком благодушном настроении примерно неделю спустя после своего приезда она и завела разговор с Таэко.

В тот день Таэко вернулась из студии раньше обычного. Она сидела в своей комнате наверху перед куклой, которую принесла с собой. Это была фигурка старухи в тёмном кимоно и сандалиях, опустившейся на корточки возле каменного фонаря. Таэко назвала эту работу «Цикады поют». Ей пришлось затратить немало усилий, чтобы у каждого, кто остановит взгляд на этой фигурке, сразу же возникало впечатление, что старуха слушает пение цикад.

— Какая прелесть! — воскликнула Сатико, войдя к ней в комнату.

— Правда? Мне тоже нравится.

— Это — лучшее из всего, что ты создала в последнее время… И как хорошо, что ты догадалась изобразить именно старуху. От её фигуры веет какой-то щемящей грустью.

Сделав ещё несколько замечаний по поводу этой работы, Сатико немного помолчала, а потом сказала:

— Кой-сан, я получила в Токио довольно странное письмо.

— От кого? — рассеянно спросила Таэко, всё ещё сосредоточенно разглядывая свою работу.

— От Окубаты.

— Неужели? — Таэко резко повернулась к сестре.

— Взгляни, если хочешь… — Сатико протянула ей конверт. — Ты знаешь, что там написано?

— Догадываюсь. Наверное, речь идёт об Итакуре.

Таэко умела, когда нужно, придать своему лицу такое непроницаемое, бесстрастное выражение, что было невозможно понять, какие чувства, владеют ею в эту минуту. Вот и сейчас она торопливо развернула письмо и принялась спокойно читать его, листок за листком.

— Ну и болван! Он уже давно грозился тебе написать.

— Для меня это письмо было словно гром среди ясного неба.

— Не стоит придавать ему значение.

— Окубата просил не говорить тебе о письме, но я подумала, что будет правильней и проще прямо спросить тебя обо всём, чем искать каких-то окольных путей. Так могу я считать, что то, о чем он пишет, не соответствует действительности?

— Кэй-тян судит о людях по себе. Если сам он ветреник и лгун, то и других считает такими же.

— И всё же как ты относишься к Итакуре?

— Во всяком случае, не так, как думает Кэй-тян. Я благодарна Итакуре, ведь он спас мне жизнь.

— Ну что ж, если речь идёт только об этом, я вполне тебя понимаю. Впрочем, я так и думала.

Хотя Окубата пишет, что стал подозревать, будто между нею и Итакурой возникли какие-то особые отношения после наводнения, рассказала Таэко, на самом деле всё это началось гораздо раньше, просто на первых порах он не осмеливался высказывать ей свои подозрения и осыпал упрёками одного Итакуру.

Поначалу Итакура не принимал его нападки всерьёз, считая, что Окубата по-ребячески завидует и злится на него за то, что он может бывать в Асии, когда ему заблагорассудится, в то время как Окубате в этом праве отказано.

Но после наводнения Окубата совсем обнаглел и не только позволял себе грубости по отношению к Итакуре, но и выразил своё недовольство Таэко. При этом он просил сохранить их разговор в тайне от Итакуры, с которым, дескать, считает ниже своего достоинства что-либо обсуждать. Таэко так и сделала, полагая, что Окубата при его самолюбии вряд ли станет выяснять отношения с Итакурой. Итакура, со своей стороны, тоже ничего не говорил ей о нападках Окубаты.

Подозрения Окубаты обидели Таэко. Она перестала подходить к телефону, когда он звонил, и избегала встреч с ним. Но страдания Окубаты казались настолько искренними, что в конце концов она сжалилась над ним и позволила ему приехать в Сюкугаву; это было как раз третьего числа. (Очевидно, Таэко имела обыкновение встречаться с Окубатой по пути в студию или обратно. В своём письме Окубата. упоминал о том, что они виделись в Сюкугаве, но где именно, оставалось неясным. Сатико спросила об этом у сестры, и та сказала, что они разговаривали, прогуливаясь в сосновой роще неподалёку от студии.)

В тот день Окубата заявил ей, что располагает всеми необходимыми доказательствами, и потребовал, чтобы она прекратила всякое общение с Итакурой. Таэко возразила: это несправедливо по отношению к человеку, которому она обязана своим спасением, — но Окубата не пожелал её слушать. Он взял с неё слово, что отныне она ни при каких обстоятельствах не будет встречаться с Итакурой, запретит ему бывать у себя дома и перестанет заказывать ему рекламные фотографии.

Но, чтобы выполнить данное Окубате обещание, Таэко нужно было объясниться с Итакурой, и она по собственной инициативе решила с пим поговорить. Тут-то и выяснилось, что Окубата взял с Итакуры точно такое же обещание и велел ему держать это в тайне от Таэко.

С тех пор, а именно с третьего числа нынешнего месяца, Таэко ни разу не виделась с Итакурой, и он к ней не приходил. За всё это время он появился в Асии лишь однажды, после возвращения Сатико, чтобы засвидетельствовать ей почтение — в противном случае, посчитал он, у неё может возникнуть недоумение: отчего он вдруг перестал у них бывать? При этом он нарочно выбрал для своего визита время, когда Таэко не было дома.

Итак, если верить Таэко, никаких романтических чувств к Итакуре она не питала. Но как обстояло дело с Итакурой? Даже если в отношении Таэко подозрения Окубаты беспочвенны, про Итакуру этого не скажешь.

Окубата считает, что Итакура ничем не заслужил благодарности Таэко. Его геройский поступок, дескать, был отнюдь не бескорыстным. Такой хитрец не стал бы рисковать жизнью, если бы не знал, что будет за это вознаграждён сторицей. Хотя Итакура и утверждает, что оказался рядом со школой случайно, у него, по мнению Окубаты, всё было рассчитано заранее. За что же быть благодарной этому честолюбивому выскочке, который, позабыв о долге перед своим бывшим хозяином, смеет отбивать у него невесту?

Итакура начисто отметает всё эти обвинения. По его словам, он бросился спасать Таэко именно потому, что она невеста Окубаты. Он рисковал собою, потому что хотел доказать свою преданность бывшему хозяину, и ему горько сознавать, что его поступок истолкован превратно. К тому же, сказал Итакура, он не настолько глуп, чтобы не понимать, что Кой-сан никогда не согласилась бы стать его женой.

Какую же из этих двух версий принимает сама Таэко?

Если быть до конца откровенной, сказала Таэко, она подозревает, что дело обстоит не вполне так, как представляет его Итакура. Он достаточно умён, чтобы не показывать вида, но Таэко считает, что Итакура вряд ли стал бы рисковать собой из одного лишь стремления доказать преданность своему бывшему хозяину. Сознательно или бессознательно, но в тот день он старался, конечно же, не ради Окубаты, а ради неё, Таэко. Но это не меняет существа дела.

До тех пор пока Итакура держится в соответствующих рамках, она могла бы делать вид, что ничего не замечает. Такого человека, как Итакура, удобно держать при себе. Ради неё он готов разбиться в лепёшку. Она может дать ему какое угодно поручение, и он почтёт для себя за честь его выполнить. Поэтому, собственно, она и не препятствовала тому, чтобы между ними установились короткие отношения. Но Окубата с его подозрительностью и ревностью не в состоянии этого понять. Вот почему они с Итакурой договорились, что некоторое время совсем не будут встречаться. Надо думать, Окубата теперь успокоился и жалеет о своём письме…

— Странный всё-таки Кэй-тян. И что ему дался этот Итакура… — заключила она.

— То, что тебе, Кой-сан, кажется пустяком, он может воспринимать совсем иначе…

Таэко, с некоторых пор уже не стеснявшаяся курить при сестре, вынула из-за пояса белый черепаховый портсигар, достала оттуда заграничную сигарету — по тем временам большая редкость! — и поднесла к ней зажигалку. Некоторое время она задумчиво молчала, пуская пухлыми губами колечки дыма. Не глядя на сестру, спросила:

— Кстати, ты не забыла о моей просьбе?.. Я имею в виду поездку во Францию…

— Нет, не забыла…

— А у тебя не было случая поговорить об этом с Цуруко?

— Видишь ли, я собиралась ей сказать, но потом передумала. Всё упирается в деньги, и тут требуется особая щепетильность. Я думаю, этот разговор лучше поручить Тэйноскэ.

— А как он сам относится к моей затее?

— Он считает, что, если твои намерения действительно серьёзны, мы должны тебе помочь. Но Тэйноскэ боится, что в Европе не сегодня-завтра начнётся война.

— Неужели всё-таки начнётся?

— Кто знает? Во всяком случае, Тэйноскэ говорит, что пока с твоей поездкой следует повременить.

— Да, но госпожа Тамаки собирается ехать совсем скоро. Она готова взять меня с собой…

Сатико с самого начала одобряла намерение сестры поехать во Францию — главных! образом потому, что тогда сами собой решились бы многие проблемы, связанные не только с Итакурой, но и с Окубатой. Её смущало только одно: ситуация в Европе, как было совершенно ясно из газет, приобретала всё более угрожающий характер. В этих условиях отпустить Таэко одну было бы слишком рискованно, да и в «главном доме» вряд ли согласились бы на это. Возможность отправить Таэко вместе с г-жой Тамаки несколько меняла дело.

По словам Таэко, госпожа Тамаки не собиралась задерживаться в Париже слишком долго. Со времени её прошлой поездки минуло уже много лет, и она давно хотела побывать во Франции ещё раз, чтобы ознакомиться с новыми направлениями в моде. После наводнения школа госпожи Тамаки требует основательного ремонта, и она решила, воспользовавшись вынужденным перерывом в занятиях, осуществить своё заветное желание.

Госпожа Тамаки рассчитывает пробыть во Франции около полугода. Хотя, по её мнению, Таэко следовало бы поехать туда на более длительный срок — скажем, на год или на два, — при желании она смогла бы вернуться в Японию вместе с нею. За полгода тоже можно кое-чему научиться, а она уж позаботится о том, чтобы Таэко получила там какой-нибудь солидный диплом.

Госпожа Тамаки намерена выехать во Францию в самом начале января, а в июле или в августе уже вернуться домой. Вряд ли за это время начнётся война. Ну а если начнётся — что ж, им придётся положиться на волю провидения. Всё-таки Таэко едет не одна, кролю того, у госпожи Тамаки есть друзья в Германии и Англии, так что в крайнем случае им будет к кому обратиться за помощью. Другая такая возможность вряд ли ещё когда-нибудь представится, сказала Таэко. Да, конечно, это путешествие связано с определённым риском, но она всё равно хочет ехать.

— Сейчас, даже Кэй-тян не возражает против моей поездки. Вот до чего насолил ему Итакура!

— Да я и сама, в общем, не возражаю. Но мне, конечно, нужно посоветоваться с Тэйноскэ.

— Пожалуйста, уговори его замолвить за меня словечко перед «главным домом».

— Поскольку речь идёт о начале будущего года, особой спешки, как я понимаю, нет.

— И всё же чем скорее состоится этот разговор, тем лучше. Когда Тэйноскэ собирается в Токио?

— Думаю, до конца года он успеет побывать там не один раз. А тебе, Кой-сан, всё-таки стоит заняться французским.

21

Госпожа Штольц с детьми отплывала в Манилу пятнадцатого сентября на пароходе «Президент Кулидж».

В отсутствие Эцуко Роземари каждый день осаждала Таэко и прислуг вопросами: «Когда же вернётся Эцуко-сан? Почему она так долго не приезжает?»

Но вот Эцуко наконец вернулась, и за исключением тех часов, что она проводила в школе, подружки были неразлучны. Бросив ранец в гостиной, Эцуко мчалась к проволочной сетке: «Руми-сан, комм!» Роземари тотчас же откликалась на её зов, одним махом преодолевала проволочную сетку и оказывалась на соседнем участке. Девочки бежали на лужайку, где, скинув туфли, прыгали через верёвочку. Иногда к ним присоединялся Фриц, а порой даже и Сатико с Таэко.

— Айн, цвай, драй, фир… — звонко выкрикивала Эцуко. Она выучилась считать по-немецки до тридцати и усвоила несколько новых слов вроде «Шнэлль, шнэлль!», «Биттэ», «Нох нихт».

Однажды, когда дети по обыкновению резвились в саду, до Сатико донёсся голос Роземари:

— Эцуко-сан, счастливо оставаться!

— Ауф видерзеен! — откликнулась Эцуко. — Когда приедешь в Гамбург, напиши мне.

— И ты тоже мне напиши!

— Обязательно напишу. Передай привет Петеру!

— Прощай, Эцуко!

— Прощайте, Руми и Фриц!

Вслед за этим Роземари и Фриц в два голоса запели «Дойчланд юбер аллес».

Сатико вышла на террасу посмотреть, что происходит у детей. Руми и Фриц, забравшись на дерево, махали оттуда платками. Эцуко тоже махала им в ответ. «Корабль», надо понимать, только что отчалил от пристани.

Сатико подошла к платану и тоже стала махать платком.

— Руми, Фриц, до свидания!

— Ауф видерзеен, мама Эцуко!

— Ауф видерзеен! Счастливого пути! Приезжайте снова в Японию!

— А вы с Эцуко приезжайте к нам в Гамбург!

— Обязательно приедем, как только Эцуко подрастёт. Вы тоже растите здоровыми и крепкими.

Это была всего-навсего игра, но Сатико вдруг почувствовала, как на глаза у неё навернулись слёзы.

Госпожа Штольц воспитывала своих детей в строгости. Стоило Роземари задержаться в долге подруги позже положенного часа, как слышалось неизменное: «Руми, домой!» В последние, дни, однако, всё было иначе, — видя, как дорог девочкам каждый час, который они могут провести вместе, г-жа Штольц разрешала дочери играть с Эцуко до позднего вечера.

Расположившись в гостиной, девочки усаживали перед собой кукол и без конца их переодевали. Когда же это им наскучивало, они ловили кошку и принимались наряжать её. В иные дни они по очереди играли на пианино, и тогда Роземари всякий раз просила подругу: «Эцуко, сделай ещё что-нибудь», что означало: «Эцуко, сыграй ещё что-нибудь».

Отъезд г-на Штольца был столь внезапным, что всё заботы, связанные со сборами, распродажей домашнего имущества и прочими делами, легли на его жену. Каждый день Сатико заставала соседку в неустанных хлопотах. Со второго этажа дома Макиока задний двор Штольцев был виден как на ладони, и всякий раз, выходя на веранду, Сатико становилась невольной свидетельницей всего, что там происходило. Она всегда поражалась безукоризненному порядку, царящему на соседской кухне. Кастрюли и сковороды были не только начищены до блеска, но и расставлены на полках строго по ранжиру. Всё домашние дела: стирка, уборка, готовка, нагревание ванны — делались всегда в одно и то же время. Зная, чем занимаются у Штольцев, можно было не смотреть на часы.

Госпожа Штольц держала в прислугах двух молоденьких японок. Из-за них, вернее, из-за их предшественниц однажды вышла неловкая история, в какой-то мере коснувшаяся и Сатико.

Служанки г-жи Штольц казались Сатико образцом трудолюбия и добросовестности, но г-жа Штольц держалась на этот счёт иного мнения. Порой девушки жаловались прислугам Сатико на свою хозяйку — уж больно та придирчива. Сама ни минуты не потратит впустую и от них требует того же. Не успеют они кончить одну работу, как она тут же находит для них новую. Конечно, здесь им платят больше, чем в любом японском доме, да и у барыни есть чему поучиться, но за весь день они не могут присесть ни на минуту. Слов нет, их барыня превосходная хозяйка и достойна всяческого уважения, но быть у неё в услужении ох как нелегко…

Помимо всего прочего, в обязанности прислуги г-жи Штольц входило ежедневное подметание улицы перед домом. Однажды утром О-Аки, подметая улицу перед домом своей хозяйки, решила заодно подмести и перед домом Штольцев. В этом не было ничего особенного, поскольку соседская прислуга сплошь да рядом делали то же самое. Увидев О-Аки, г-жа Штольц, однако, сурово отчитала своих девушек. Что за безобразие?! Как могли они допустить, чтобы эту работу выполнял за них кто-то другой?

Служанки принялись оправдываться: они-де и не думали отлынивать от работы, О-Аки сделала это по собственному почину, и притом один-единственный раз, но, если барыня недовольна, они обещают, что впредь это не повторится…

Госпожа Штольц, как видно попросту не понявшая этих объяснений, не спешила сменить гнев на милость, и тогда девушки заявили, что берут у неё расчёт. Ну что ж, она не намерена их удерживать, отрезала г-жа Штольц.

Узнав от О-Аки о случившемся, Сатико подумала было вмешаться, но девушки были настроены решительно. Они очень благодарны госпоже Макиока за сочувствие, но просят её не беспокоиться. Если бы этот случай был единственным, ещё куда, ни шло. Они трудятся в поте лица, а барыня этого ни капельки не ценит и через каждое слово называет их дурёхами. Может, по уму им и правда далеко до барыни, но такие преданные и работящие служанки, как они, тоже на дороге не валяются. Когда-нибудь она это поймёт. Если барыня спохватится и извинится, дело другое, а так они ни за что не останутся в её доме.

Госпожа Штольц не сделала попытки к примирению, и обе девушки в один день взяли расчёт. Вскоре их место заняли нынешние служанки, которые и в самом деле не шли ни в какое сравнение с прежними. Даже г-жа Штольц однажды призналась Сатико, что совершила ошибку, отпустив их.

Эта история давала достаточно хорошее представление о крутом характере г-жи Штольц, однако во время наводнения Сатико имела возможность убедиться, что эта женщина умеет быть не только суровой и требовательной, но и доброй, отзывчивой, любящей. Узнав, что в полицейском участке поблизости нашли прибежище пострадавшие от наводнения, она сразу же собрала для них рубашки мужа и кое-что из белья. И служанок своих она просила поискать, не найдётся ли у них какой-нибудь ненужной одежды. Как тревожилась она в тот страшный день о своих близких, с каким сочувствием спрашивала про Эцуко, какое у неё было тогда бледное и заплаканное лицо! И какой безумный вопль радости вырвался у неё, когда муж и дети наконец вернулись домой! Сатико до сих пор помнила порывистое объятие, в котором г-жа Штольц припала к мужу. Разве способность к таким глубоким переживаниям не достойна восхищения? Сатико слышала, что немецкие женщины во многих отношениях незаурядны, но такие, как Хильда Штольц, даже среди них, должно быть, встречаются редко.

Да, Сатико действительно повезло с соседкой. Обидно только, что они так мало общались между собой. Большинство живущих в Японии иностранцев, как правило, держится с высокомерной отчуждённостью, но Штольцы были совсем не такие. Поселившись в Асии, они первым делом послали семье Макиока великолепный торт. Как жаль, думала Сатико, что она не последовала, примеру дочери и не завязала более короткого знакомства с соседним семейством. Помимо всего прочего она могла бы позаимствовать у г-жи Штольц множество кулинарных рецептов.

Отъезд г-жи Штольц огорчал не только Сатико, но и других соседок по улице. Если кто и радовался, то, пожалуй, только те из местных торговцев, которым посчастливилось перекупить у неё холодильник или швейную машинку по баснословно низкой цене. Ненужное имущество г-жа Штольц старалась пристроить знакомым за мизерную плату, а те вещи, на которые охотников не нашлось, забрал у неё владелец небольшого мебельного магазина поблизости.

— Дом стал совсем пустой. Теперь мы кушать вот из это, — сказала как-то г-жа Штольц, со смехом продемонстрировав Сатико корзинку с посудой для пикника.

Зная о том, что, вернувшись в Германию, г-жа Штольц собирается устроить в своём доме комнату в японском стиле, знакомые японцы дарили ей кто картину, кто каллиграфический свиток, кто какую-нибудь антикварную вещицу. Сатико преподнесла ей оставшийся ещё от бабушки шёлковый платок с вышитой на нём старинной колесницей. Роземари оставила на память Эцуко свою любимую куклу с коляской, а Эцуко вручила подруге фотографическую карточку, на которой она была запечатлена во время танца, и нарядное шёлковое кимоно с узором из цветных зонтиков по светло-розовому фону.

Последнюю ночь перед отъездом Роземари в порядке исключения было позволено провести в доме Эцуко. Что там творилось! Эцуко уступила подруге свою кровать, а сама устроилась на кушетке Юкико, но обеим было не до сна.

— Когда же они наконец угомонятся? — вздохнул Тэйноскэ, натягивая на голову одеяло. Беспрестанные крики, смех и возня в коридоре мешали ему спать. В конце концов, видя, что девочки расшалились ещё пуще, он высунулся из-под одеяла и зажёг лампу у изголовья.

— Ты знаешь, который час? Два часа ночи!

— Неужели? — удивилась Сатико.

— Мне кажется, они уж чересчур расшалились. Госпожа Штольц будет недовольна.

— Не думаю. Пусть пошалят напоследок.

— Привидение!.. — За дверью послышался топот и громкий голос Эцуко. — Папа, как по-немецки «привидение»?

— Скажи ей, пожалуйста, как по-немецки «привидение».

— Гешпэнст! — ответил Тэйноскэ, сам удивляясь тому, что смог вспомнить это слово. — По-немецки «привидение» — «гешпэнст».

— Гешпэнст, — повторила Эцуко. — Руми, ты слышишь? Гешпэнст!

— А-а, тогда я тоже «гешпэнст»!

— Привидение!

— Гешпэнст!

Выкрикивая эти слова, девочки некоторое время носились по коридору, пока наконец, укутанные в белые простыни, не ворвались в спальню Тэйноскэ и Сатико. Давясь от хохота, они трижды обежали вокруг постели, после чего снова выскочили в коридор.

Только часа в три ночи девочки улеглись в, свои кровати, но были слишком возбуждены, чтобы уснуть. Роземари вдруг начала хныкать: ей хочется домой, к маме, — и Сатико с Тэйноскэ пришлось по очереди её успокаивать. За окнами уже светало, когда в доме наконец воцарилась тишина.

На следующий день Эцуко с букетом цветов отправилась на пристань в сопровождении матери и Таэко. Корабль отплывал в начале восьмого вечера, поэтому детей среди провожающих было совсем мало — только Эцуко да ещё одна девочка по имени Инге, которую Эцуко несколько раз видела у Штольцев и за глаза называла «ингэн-мамэ» — «фасолинка».

Госпожа Штольц с детьми погрузились на корабль ещё в середине дня, а Эцуко с матерью и тёткой выехали в порт после ужина. Они добрались до Санномии поездом, а там пересели в такси. Как только машина миновала здание таможни, перед ними, весь в огнях иллюминации, точно сказочный замок, возник «Президент Кулидж». Каюта, которую занимали Штольцы, была выдержана в благородных бледно-зелёных тонах — стены, потолок, шторы и покрывала были одного цветя. На постели ярким ворохом громоздились букеты цветов. Г-жа Штольц позвала дочь и велела ей показать Эцуко корабль. На эту экскурсию у девочек было всего каких-нибудь пятнадцать минут, и впоследствии Эцуко могла вспомнить лишь, что на корабле было ужасно красиво и что им всё время приходилось подниматься и спускаться по лестницам. Вернувшись в каюту, Эцуко застала г-жу Штольц и мать в слезах. Вскоре прозвучал гонг, и они сошли на берег.

— До чего красиво! Как будто по воде движется целый универмаг, — сказала Таэко, поёживаясь на осеннем ветру.

Корабль удалялся от пристани, но фигуры стоявших на ярко освещённой палубе г-жи Штольц, Роземари и Фрица были ещё долго видны с берега, пока наконец не уменьшились настолько, что стали неразличимы. Но и тогда из мглистой морской дали всё ещё доносился звонкий голосок Роземари: «Эцуко-о-о!..»

22

Дорогая госпожа Макиока!

В Японии наступила пора тайфунов, и я очень тревожусь о Вас. Хочется надеяться, что после стольких испытаний, обрушившихся на Вашу семью за последнее время, у Вас всё благополучно.

Как Вы поживаете? Наверное, улицы в Асии и шоссе уже расчищены от камней и песка, движение наладилось, и люди снова могут радоваться жизни. Наш дом, должно быть, уже пе пустует, и у Вас появились новые приятные соседи. Я часто вспоминаю наш прелестный маленький сад и тихие улочки, по которым дети катались на велосипедах. Как весело и привольно им жилось в Асии! Как правилось им бывать в Вашем доме! Мне хочется ещё раз поблагодарить всё Ваше милое семейство за доброе внимание к ним. Руми и Фриц постоянно вспоминают Вас и Эцуко и очень скучают.

Петер написал мне с корабля о том, какой чудесный день они провели в Токио в обществе Вашей сестры и Эцуко. Передайте им, пожалуйста, мою искреннюю благодарность, на днях я получила от мужа телеграмму из Гамбурга. Они добрались благополучно и пока живут у моей сестры. У неё трое своих детей, Петер, стало быть, четвёртый.

Здесь, в Маниле, у нас ещё более многочисленное семейство. С Руми и Фрицем детей стало восемь человек, и на весь этот курятник всего одна наседка — я. Порой дети ссорятся между собой, но, в основном, живут дружно, Руми — самая старшая из них и вполне сознаёт это. Каждый день после обеда мы садимся на велосипеды и едем на эспланаду есть мороженое.

Будьте здоровы и счастливы. Передайте, пожалуйста, от меня сердечный привет Вашему супругу, сёстрам и, конечно же, милой Эцуко. Вы должны непременно приехать к нам в Германию, когда в Европе снова станет спокойно. Сейчас там повсюду слышно бряцанье оружия, и всё-таки я надеюсь, что войны не будет. Она никому не нужна. Я верю, что Гитлер уладит проблему Чехословакии.

Снова и снова желаю Вам здоровья.

Сердечно любящая Вас Хильда Штольц.

P. S. Посылаю Вам филиппинскую вышивку. Буду рада, если она Вам понравится.
30 сентября 1938 года,
Манила.

Письмо г-жи Штольц, написанное по-английски, пришло в десятых числах октября. А спустя несколько дней Сатико получила и подарок — прелестную салфетку тонкой ручной работы. Полагалось бы сразу же написать г-же Штольц ответное письмо, но Сатико мешкала: кто-нибудь должен перевести её письмо на английский язык, — но Тэйноскэ счёл эту задачу совершенно непосильной для себя, а больше ей просить было некого.

Но вот однажды, прогуливаясь вдоль реки, Сатико встретила г-жу Хенинг, японку, которая была замужем за немцем, — их когда-то познакомила г-жа Штольц. Сатико рассказала ей о своём затруднении с письмом, и та охотно согласилась помочь. Сама она, правда, плохо пишет по-немецки, сказала г-жа Хенинг, но её дочь прекрасно знает и немецкий и английский, так что перевод вполне, можно поручить ей. Но и после этого разговора Сатико не сразу взялась за письмо — писать иностранке, да ещё в далёкую страну, было непросто. Лишь по прошествии нескольких дней она наконец села за письмо к г-же Штольц, одновременно велев Эцуко написать Роземари, а затем переправила оба письма г-же Хенинг.

Вскоре после этого из Нью-Йорка от Петера пришла посылка с туфлями для Эцуко. Хотя Петер предусмотрительно снял мерку, эти прекрасные лакированные, туфельки, которые, так хорошо было бы надеть по какому-нибудь торжественному случаю, оказались ей малы. Как ни пыталась Эцуко втиснуть в них ноги, было совершенно очевидно, что носить их она не сможет.

— Какая жалость! Если бы они были как угодно велики…

— Но почему же так вышло, мама? Что, Петер неправильно снял мерку?

— Вероятно, у тебя просто выросла нога. Детскую обувь полагается покупать на размер больше. Будь с Петером его мама, она наверняка подсказала бы ему это.

— У-у, как жалко…

— Ну, довольно, Эттян. Сколько бы ты ни старалась, они тебе малы, — с улыбкой сказала Сатико, видя, что девочка снова принялась натягивать туфли.

Без сомнения, Петер старался порадовать Эцуко, но как в этой ситуации благодарить его за подарок, Сатико не знала и в конце концов решила вообще ничего ему не писать.

* * *

Таэко целыми днями пропадала, у себя в студии — ей хотелось до отъезда за границу выполнить всё заказы. Кроме того, по протекции г-жи Тамаки она начала брать уроки французского языка у жены некоего художника, которая шесть лет прожила в Париже. Плата за эти уроки составляла всего десять иен в месяц.

Возвращаясь из школы, Эцуко каждый день шла к проволочной сетке и с грустью глядела на опустевший соседний двор, где в зарослях бурьяна одиноко стрекотали сверчки. До сих пор, имея под боком Руми, она мало общалась с одноклассницами, и теперь ей было не так-то просто найти себе подругу по душе. Она всё надеялась, что в доме Штольцев поселится какая-нибудь новая семья и у неё появится подружка вроде Руми, но, судя по всему, охотников нанять этот дом не находилось: он был построен в расчёте на иностранцев, а в нынешней обстановке большинство иностранцев, подобно Штольцам, покидало Японию.

Сатико тоже скучала. От нечего делать она занималась каллиграфией и обучала О-Хару игре на кото. «Грустит не одна Эцуко. Этой осенью мне тоже во всём чудится какая-то щемящая грусть. До сих пор я любила весну и только теперь поняла, что в осенней печали есть своя прелесть. Должно быть, я старею…» — как-то призналась она в письме к Юкико.

Что и говорить, для семьи Сатико нынешний год был щедр на события и потрясения. Смотрины Юкико весной, концерт учениц Саку Ямамура в июне, потом это ужасное наводнение, чуть не отнявшее у них Таэко, а вслед за ним — смерть Саку Ямамура, отъезд Штольцев, поездка в Токио, тайфун, переживания, связанные с письмом Окубаты… Теперь, когда всё это миновало и наступило затишье, у Сатико возникло ощущение непонятной пустоты и неприкаянности. И яснее, чем когда бы то ни было, она осознала, как много значат для неё младшие сёстры.

Семейная жизнь Сатико протекала счастливо — в добром согласии с мужем, да и с дочерью тоже, хотя временами та доставляла ей немало хлопот. Если в размеренной и безмятежной жизни Сатико порою случались сбои, то виновницами этого, как правило, были её младшие сёстры. Но Сатико отнюдь не досадовала на них, — напротив, она всегда радовалась, видя, как в их присутствии оживает её дом. Истинная дочь своего отца, Сатико не выносила скуки и однообразия, ей нравилось ощущать шумное, молодое движение жизни. Разумеется, она никогда не стала бы прибегать к каким-либо уловкам, чтобы залучить незамужних сестёр к себе, но в душе ей было очень приятно, что Юкико и Таэко предпочитают жить в Асии, а не с семьёй Цуруко. Впрочем, это казалось ей вполне естественным, она считала, что младшие сёстры должны жить там, где для них могут быть созданы лучшие условия. Понимая чувства жены, Тэйноскэ с неизменным радушием принимал своячениц в Асии, хотя и опасался недовольства со стороны старших Макиока.

Отношение Сатико к младшим сёстрам отнюдь не укладывалось в рамки того, что принято именовать родственными чувствами. Она не раз ловила себя на том, что тревожится о них даже больше, чем о муже или о дочери. Но они и были для неё всё равно что дочери, которых она любила, пожалуй, не меньше, чем Эцуко. И в то же время они были её самыми задушевными подругами. Сейчас, лишившись их общества, Сатико с удивлением обнаружила, что других подруг у неё, по существу, нет. Её отношения с приятельницами всегда оставались довольно поверхностными, а всё потому, что сёстры заменяли ей подруг.

Сатико вдруг ощутила себя такой же одинокой и покинутой, как Эцуко.

Подавленное настроение жены не ускользнуло от внимания Тэйноскэ. Однажды, просматривая театральную колонку в газете, он сказал:

— Знаешь, в ноябре, в Осаку приезжает Кикугоро! Почему бы нам не пойти на его выступление, скажем, пятого числа? Кой-сан наверняка составит нам компанию, тем более, что в программу включён её любимый «Кагами дзиси».[Популярная танцевальная пьеса театра Кабуки, созданная в 1893 г., автор Фукути Оти. Артист Кикугоро Шестой в особенности славился мастерским исполнением главной роли, девушки Яёи, прислужницы супруги сёгуна (женские роли в театре Кабуки исполняют мужчины).]

Таэко, однако, сказала, что пятого числа никак не сможет выбраться в театр и пойдёт на представление в какой-нибудь другой день. Вместо неё Тэйноскэ и Сатико взяли с собой Эцуко.

Итак, у Сатико появилась возможность наверстать упущенное и повести Эцуко на выступление великого актёра. Во время антракта в фойе Тэйноскэ, однако, заметил на глазах у жены слёзы. При всей её чувствительности это было неожиданно и странно.

— Что с тобой? — спросил Тэйноскэ, отведя Сатико в сторонку. Слёзы уже ручьями текли у неё по щекам.

— Разве ты не помнишь? Это случилось как раз в этот день в марте… — сказала Сатико и поднесла руки к глазам.

23

Подошла середина ноября. До отъезда г-жи Тамаки в Париж оставалось всего полтора месяца, Таэко нервничала и при каждом удобном случае спрашивала сестру: «Когда же Тэйноскэ поедет в Токио?»

До сих пор Тэйноскэ приходилось ездить по служебным делам в Токио почти каждые два месяца, но в последнее время, как назло, такая возможность долго не представлялась. Через несколько дней после посещения театра Сатико наконец услышала долгожданную весть: Тэйноскэ предстоит очередная поездка в Токио.

Узнав об этом накануне из телефонного разговора с мужем, Сатико сразу же вызвала сестру из студии, чтобы обсудить с нею, в какой форме следует преподнести «главному дому» её просьбу.

Если она правильно её понимает, сказала Сатико, то намерение Таэко ехать учиться во Францию в конечном счёте определяется стремлением к материальной независимости, которая, в свою очередь, необходима ей для того, чтобы, выйдя замуж за Окубату, быть в состоянии, если понадобится, его содержать.

Но в таком случае, прежде чем заводить разговор с «главным домом» о поездке за границу, пришлось бы решить вопрос о её браке с Окубатой, а для этого, конечно же, потребовалась бы уйма времени, да к тому же и Тэйноскэ вряд ли согласился бы взять на себя такое поручение. Сейчас для Таэко самое главное — получить разрешение на поездку во Францию, не так ли? Стало быть, пока что лучше вообще не касаться её отношений с Окубатой. Но чем тогда объяснить её желание ехать за границу? Быть может, стоит представить дело так: в своё время имя Таэко попало в газету в связи с весьма неблаговидной историей и, хотя она не считает, что для неё всё потеряно, рассчитывать на блестящую партию ей всё-таки не приходится. Поэтому она должна позаботиться о том, чтобы в будущем иметь возможность себя содержать. Разумеется, если какой-нибудь достойный человек сделает ей предложение, она охотно его примет, но и с этой точки зрения для неё важно прочно встать на ноги. Если она вернётся из-за границы с солидным дипломом, многие из тех, кто сейчас относятся к ней с предубеждением, изменят своё мнение о ней, и это только увеличит её шансы на счастливое замужество…

Обосновав таким образом решение Таэко ехать во Францию, можно было бы перейти к вопросу о деньгах, объяснить «главному дому», что она хотела бы сейчас получить сумму, предназначенную на свадебные расходы.

Таково было предложение Сатико, с которым Таэко полностью согласилась, добавив, что в этом вопросе целиком полагается на её мнение.

Разговаривая вечером с мужем, Сатико, однако, привела ещё кое-какие аргументы в пользу поездки Таэко во Францию. Главным из них была необходимость разлучить Таэко с Итакурой и Окубатой. Но поскольку Сатико тщательно скрывала отношения сестры с Итакурой ото всех, в том числе и от Тэйноскэ, она просила его рассказать Цуруко с мужем только об Окубате — о том, что тот дважды появлялся в Асии с явным намерением добиться разрешения на брак с Таэко, что, хотя это намерение кажется вполне серьёзным, он уже далеко не тот чистый юноша, за которого они держали его до сих пор, что, по сведениям Тэйноскэ, в последнее время он пустился в разгульную жизнь и поэтому никак не может считаться хорошей партией для Таэко.

В этой связи, мог бы сказать Тэйноскэ, желание Таэко ехать во Францию следует всячески приветствовать. Хотя она уже не в том возрасте, когда делают глупости, было бы всё же спокойнее, если бы на некоторое время она была от Окубаты подальше. Что же касается денег, то, в конце концов, речь идёт лишь о сумме, которую рано или поздно Таэко всё равно получила бы, таким образом, по мнению Сатико, эта просьба не способна серьёзно ущемить интересы «главного дома».

Но Цуруко и Тацуо с их старомодными взглядами, конечно же, будут возражать против того, чтобы незамужняя Таэко ехала за границу одна, поэтому было бы неплохо чуточку их припугнуть, намекнув, что Таэко может снова сбежать с Окубатой.

* * *

Чтобы выполнить поручение жены, Тэйноскэ нарочно задержался в Токио ещё на один день. Полагая, что договориться с Цуруко будет проще, нежели с Тацуо, он приехал в Сибую в два часа дня.

Выслушав Тэйноскэ, Цуруко сказала, что, прежде чем дать ответ, должна посоветоваться с Тацуо. Она сообщит обо всём Сатико в письме, причём постарается сделать это как можно скорее. Ей очень неловко, что Тэйноскэ вынужден столь часто обременять себя хлопотами о её сёстрах. Ничего более вразумительного Тэйноскэ от неё не услышал, да, откровенно говоря, и не рассчитывал услышать.

Сатико не льстила себя надеждой на скорый ответ: она знала, сколь медлительна Цуруко, да и Тацуо наверняка потребуется всё хорошенько взвесить, прежде чем принять то или иное решение.

Но вот прошло десять дней, ноября, был уже на исходе, а вестей из «главного дома» по-прежнему не было. «Быть может, ты поторопишь их с ответом?» — как-то сказала Сатико мужу, но Тэйноскэ дал ей понять, что после разговора с Цуруко считает свою миссию выполненной и возвращаться к этой теме не желает. В конце концов Сатико написала в Токио сама: к какому решению пришли в «главном доме» по поводу поездки Кой-сан? Она хотела бы выехать уже в январе…

Но и на это письмо ответа не последовало. «Ну что же, Кой-сан, наверное, тебе стоит самой отправиться к Токио и выяснить всё на месте», — сказала Сатико сестре, и та собралась уже было в дорогу, но тридцатого ноября от Цуруко наконец пришло долгожданное письмо.

Дорогая Сатико!

Извини, что так задержалась с ответом. Как вы поживаете? Мне было приятно узнать, что Эттян здорова и её недомогания остались позади.

Приближается Новый год, мой второй Новый год в Токио, и мне становится не по себе при одной мысли о том, что снова наступает зима. Моя невестка из Адзабу говорит, чти привыкнуть к токийским холодам можно, лишь прожив здесь три года. Первые три зимы в Токио она тоже, беспрерывно хворала. Ты должна благословлять судьбу за то, что имеешь возможность жить в Асии.

Теперь по поводу планов Кой-сан. Я очень благодарна Тэйноскэ, который при всей его занятости нашёл время для того, чтобы побывать у нас и со всей обстоятельностью объяснить мне смысл её намерений, хотя мне и неловко оттого, что он принуждён постоянно обременять себя заботами такого рода.

Я понимаю, что давно уже должна была тебе написать, но, как всегда, дети и домашние хлопоты помешали мне сделать это. Взяться за письмо мне было трудно ещё и потому, что мнение Тацуо коренным образом расходится с вашим, и я невольно откладывала эту неприятную обязанность со дня на день. Надеюсь, что ты не очень на меня сердишься.

Коротко говоря, позиция Тацуо сводится к следующему. Он считает, что Кой-сан нет нужды придавать так много значения той давней истории, С тех пор прошло девять лет, и о ней всё уже забыли. У Кой-сан нет никаких оснований считать, что после случившегося она не сможет выйти замуж и должна позаботиться о том, чтобы себя содержать. При её внешности, образовании, способностях, наконец, она вправе рассчитывать на самый блестящий брак и должна отбросить всё сомнения на этот счёт.

Далее, нам кажется странной просьба Кой-сан о деньгах. Дело в том, что никакой суммы, записанной на её имя, у нас нет. Разумеется, в случае замужества Кой-сан мы готовы взять на себя всё свадебные расходы, но, повторяю, денег, которые мы должны были бы передать ей ко первому требованию, не существует. Тацуо категорически возражает против намерения Кой-сан стать профессиональной модисткой. Он считает, что всё её помыслы должны быть обращены к тому, чтобы выйти замуж за достойного человека и стать примерной женой и матерью. Если ей требуется занятие для души, Тацуо не возражает против того, чтобы она мастерила кукол, но о шитье не может быть и речи.

Что же касается Окубаты, то сейчас, по-видимому, ещё не время думать о его браке с Кой-сан, и поэтому я не стяну касаться этой темы. Скажу лить, что Кой-сан уже взрослый человек и мы не считаем себя вправе вмешиваться в её дела, как это было прежде. Думаю, что при наличии соответствующего контроля с вашей стороны она может время от времени встречаться с Окубатой. Куда большее беспокойство нам внушает её намерение стать модисткой.

Надеюсь, что наша позиция тебе ясна и ты сможешь объяснить её Кой-сан. Мне кажется, все её беды происходят оттого, что она до сих пор не обзавелась семьёй. В этой связи тем более важно поскорее выдать замуж Юкико. Неужели и этот год ничего не изменит в её судьбе?

Хотелось бы ещё о многом тебе написать, но, пожалуй, на этом я закончу. Сердечный привет Эттян и Кой-сан.

Твоя Цуруко.
28 ноября.

— Ну, как тебе правится это письмо? — спросила Сатико. Она дала прочитать его мужу, прежде чем говорить с Таэко.

— Похоже, что в отношении денег между Кой-сан и «главным домом» вышло какое-то непонимание.

— В том-то и дело.

— А самой тебе что-нибудь известно по этому поводу?

— Видишь ли, теперь я уже не могу понять, кто из них прав. Но когда-то я слышала, будто отец оставил Тацуо какую-то сумму для Кой-сан… Может быть, пока не стоит ей ничего говорить?

— Нет, это важный вопрос, и ты должна не откладывая рассказать Кой-сан всё как есть, чтобы у неё не было на этот счёт никаких иллюзий.

— А что ты сказал Цуруко об Окубате? Тебе удалось внушить ей, что он уже не тот милый юноша, каким был когда-то?

— Да, я высказал ей своё мнение о нём. Но у меня сложилось впечатление, что Цуруко не хочет касаться этой темы. Разумеется, я дал ей понять, что Кой-сан исследует с ним встречаться. Я собирался сказать и о том, что мы против брака с Окубатой, но Цуруко ушла от этого разговора…

— Не кажется ли тебе, что они хотят, чтобы Кой-сан вышла за Окубату?

— Пожалуй.

— В таком случае тебе, наверное, следовало начать с вопроса об Окубате.

— Не знаю. Тогда они сказали бы, что Кой-сан тем более незачем ехать за границу.

— Да, вероятно, ты прав.

— Во всяком случае, теперь я считаю свою миссию оконченной. Пусть Кой-сан едет в Токио и разговаривает с ними сама.

Зная о неприязни, которую Таэко ещё в большей степени, чем Юкико, питает к «главному дому», Сатико поначалу сомневалась, стоит ли говорить ей всю правду, но Тэйноскэ советовал ничего не скрывать, и на следующий день она всё-таки показала письмо сестре. Реакция Таэко была в точности такой, какую она и предвидела.

— Я уже не маленькая, — вспыхнула Таэко, — и не нуждаюсь в чьих бы то ни было поучениях! Я сама знаю, что мне нужно! Почему женщина не имеет права работать? Наверное, Тацуо и Цуруко всё ещё носятся со своими глупыми амбициями и не могут допустить, чтобы в семье Макиока(!) появилась простая модистка. Ну ничего, раз такое дело, я поеду в Токио и выскажу им всё, что думаю!

Больше всего, однако, Таэко возмутила та часть письма, в которой говорилось о деньгах. Причём, если раньше, обрушиваясь на «главный дом», она имела в виду прежде всего Тацуо, то теперь её гнев был обращён главным образом против Цуруко. Может быть, эта сумма и вправду не записана на её имя, кипятилась Таэко, но она существует. Об этом ей известно со слов тётушки Томинага, да и сама Цуруко когда-то упомянула об этих деньгах. Почему теперь она прикидывается, будто знать ничего не знает? Да это просто бессовестно! Конечно, с тех пор их семья увеличилась, расходы на жизнь возросли, и Тацуо жаль расставаться с этими денежками. Но как могла Цуруко пойти на такую низость? Ну что ж, Таэко не желает оставаться в дураках. Она свои деньги получит!

Таэко плакала, вне себя от обиды и досады, и Сатико не знала, как её успокоить. Должно быть, говорила она, Тэйноскэ просто не сумел объяснить Цуруко всё как следует. Нельзя приходить в такое отчаяние. Да, всё вышло действительно глупо и обидно, но Таэко не должна терять голову. Она обязана подумать и о них с Тэйноскэ. Разумеется, она может поехать в Токио и высказать сестре с зятем всё, что думает, но делать это нужно спокойно, по-хорошему. Если она затеет свару, они с Тэйноскэ окажутся в очень трудном положении. Ведь не для этого же они всё время её поддерживали…

Сатико пыталась, как могла, образумить сестру, и та, дав выход гневу, со временем успокоилась и уже не заговаривала о поездке в Токио. Как видно, у неё попросту не хватило смелости осуществить свою угрозу. Сёстры больше не возвращались к этому разговору, и всё же в глубине души Сатико испытывала тревогу.

И вот однажды — дело было в середине декабря — Таэко вернулась домой раньше обычного и сказала:

— Я бросила занятия французским.

— Неужели? — спросила Сатико так, будто эта новость не слишком её взволновала.

— И во Францию я тоже не еду…

— Вот как? Мне казалось, ты твёрдо решила ехать… Впрочем, наверное, это к лучшему, ведь в «главном доме» твою затею приняли в штыки.

— Мне безразлично, как относятся к этому в «главном доме». Дело в том, что госпожа Тамаки раздумала ехать.

— Да? А почему?

— Сразу после Нового года в её школе снова начнутся занятия, и у неё нет времени на поездку.

Поначалу, объяснила Таэко, госпожа Тамаки рассчитывала употребить на поездку во Францию время, которое потребуется для ремонта её школы. Однако, как выяснилось, здание настолько пострадало от наводнения, что, по существу, его нужно перестраивать заново, а в условиях нехватки рабочих рук и материалов это и трудно и накладно. Госпожа Тамаки долго ломала себе голову, как быть, и тут вдруг, на её счастье, она узнала, что неподалёку, в Рокко, недорого продаётся европейский домик, который можно без особых затрат оборудовать под школу. Она решила его купить, а раз так, у неё появилась возможность не откладывая возобновить занятия. Это — во-первых. Во-вторых, муж госпожи Тамаки, обеспокоенный положением в Европе, всячески отговаривает её от этой поездки. Его знакомый, военный атташе, только что вернулся оттуда и рассказывает, что, хотя после сентябрьского совещания в Мюнхене отношения между Германией, с одной стороны, и Англией и Францией, с другой, выглядят достаточно дружественными, полного согласия между ними достигнуто не было. Англия ещё не готова к войне и поэтому пошла на некоторые уступки, чтобы усыпить бдительность Германии. Германия, в свою очередь, раскусила замысел англичан и намерена их перехитрить. Одним словом, похоже, войны не избежать, причём она может вспыхнуть в любой момент. Всё это вместе взятое и заставило госпожу Тамаки отказаться от своих планов. А стало быть, и Таэко приходится забыть о поездке в Европу. Но занятия шитьём она оставлять не намерена, что бы ни говорили по этому поводу в «главном доме». Как только школа откроется, она первой начнёт её посещать. Теперь она окончательно поняла, что должна как можно скорее стать на ноги, чтобы освободить Тацуо от необходимости ей помогать. И в этом смысле для неё тем более важно приобрести профессию модистки.

— Тебе-то, Кой-сан, легко рассуждать, но подумай обо мне. Что я скажу Тацуо с Цуруко, если ты не бросишь занятия шитьём?

— Ты можешь сделать вид, будто ничего не знаешь.

— Ты думаешь, это так просто?

— Но ведь я ещё продолжаю заниматься куклами, и ты вполне можешь сказать: похоже, мысли о шитьё она оставила…

— А что, если они узнают правду? Смотри, Кой-сан, смотри…

Настойчивость, с которой Таэко стремилась к материальной независимости, её решимость любой ценой вырвать у «главного дома» причитающиеся ей деньги пугали Сатико. Она понимала, что всё это чревато скандалом, в который поневоле будут втянуты и они с Тэйноскэ. Поэтому в ответ на запальчивые тирады Таэко она повторяла только одно: «Смотри, Кой-сан, смотри…»

24

И всё-таки в чем же кроется истинная причина, побуждающая Таэко во что бы то ни стало приобрести профессию и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь? Если она по-прежнему намерена соединить свою судьбу с Окубатой (а по её словам, это именно так), то зачем ей работать? Таэко говорит, что, выйдя замуж за такого ненадёжного человека, она должна быть готова к тому, чтобы в крайних обстоятельствах иметь возможность его содержать. Но к чему думать о каких-то «крайних обстоятельствах»? Трудно представить себе, чтобы отпрыск столь богатой семьи мог впасть в безысходную нужду. Во всяком случае, вероятность этого слишком ничтожна, чтобы оправдать намерение Таэко обучаться шитью и ехать ради этого за границу. Куда более естественным для неё сейчас было бы думать о том, как поскорее выйти замуж за любимого человека. Спору нет, Таэко, не по летам рассудительная, практичная, привыкла всё обдумывать наперёд, и тем не менее многое в её нынешнем поведении озадачивало Сатико. Она не могла отделаться от мысли, что сестра не любит Окубату и только ищет предлога, чтобы порвать с ним. Если это действительно так, то всё становилось на свои места — и поездка за границу, и стремление Таэко к материальной независимости.

В отношении Итакуры многое для Сатико тоже оставалось неясным. В Асии он больше не появлялся и, насколько ей было известно, не звонил и не писал Таэко. Но из этого ничего не следовало: большую часть времени Таэко проводила вне дома, и они вполне могли встречаться тайком. Судя по тому, что Итакура совсем перестал у них бывать, думала Сатико, дело обстоит именно так. Её подозрения, поначалу смутные и неопределённые, постепенно начали превращаться в уверенность.

С некоторых пор Сатико стала замечать, что в облике сестры, её повадках, речи, манере одеваться, наконец, произошли перемены. В отличие от своих сестёр Таэко всегда держалась несколько раскованно и, мягко говоря, «современно», но в последнее время в ней стало проскальзывать что-то откровенно грубое и вульгарное. Ей ничего не стоило, например, появиться перед сёстрами обнажённой или, не смущаясь присутствием служанок, усесться перед вентилятором в распахнутом на груди кимоно. После ванны она ходила по дому неприбранная, на циновках сидела развалясь, в самой небрежной позе. Она словно забыла, что садиться за стол и приступать к еде прежде старших сестёр считается неприличным.

Принимая у себя гостей или отправляясь куда-либо с Таэко, Сатико теперь всегда со страхом ждала, какой очередной фортель выкинет её сестра. Во время последней поездки в Киото, когда они пришли в ресторан «Хётэй», Таэко первой ринулась к столику, уселась на место, которое по праву старшинства полагалось занять Юкико, и принялась за еду, не дожидаясь остальных. «Больше я никогда не пойду с ней в ресторан…» — шепнула потом Сатико на ухо Юкико. В другой раз, летом, они всей семьёй отправились в театр «Китано». Во время антракта в буфете Юкико стала разливать чай, Таэко же сидела как ни в чем не бывало и даже не предложила ей свою помощь. Разумеется, она и прежде не могла похвастаться изысканными манерами, но в последнее время её невоспитанность стала бросаться в глаза.

Как-то вечером Сатико проходила по коридору и вдруг обратила внимание на то, что дверь в ванную наполовину раскрыта. Увидев, что там моется Таэко, Сатико велела О-Хару прикрыть дверь.

— Не смей закрывать дверь! — закричала из ванной Таэко.

— Вы нарочно оставили её открытой? — удивилась О-Хару.

— Да. Я слушаю радио.

По радио передавали симфонический концерт, и Таэко желала слушать его, сидя в ванне.

Ещё как-то — кажется, это было в августе, — Сатико пила в столовой чай, когда служанка доложила, что из магазина «Кодзутия» прибыли кимоно для них с Таэко, их принёс сын хозяина. Сатико попросила сестру выйти к нему в гостиную, пока она допьёт чай. Из столовой ей было хорошо слышно, о чем они говорят.

— А вы пополнели, госпожа Таэко, — сказал сын хозяина «Кодзутии». — Это кимоно того и гляди разойдётся у вас на бёдрах по швам.

— Не бойтесь, не разойдётся, — усмехнулась Таэко. — Но вот от поклонников у меня действительно не будет отбою.

— Это точно! — согласился молодой человек и захохотал.

Сатико было отвратительно слушать этот диалог. Она давно уже заметила, что Таэко не очень-то стесняется в выражениях, но ей и в голову не приходило, что её сестра способна опуститься до такого рода шуток. Молодой человек был не из тех, кто позволяет себе фамильярничать с заказчицами, стало быть, Таэко сама спровоцировала его на это. Судя по всему, вне дома она нередко ведёт разговор в такой вульгарной манере.

Что и говорить, Таэко с её многочисленными занятиями и увлечениями (куклы, танцы, шитьё) приходилось общаться с разными людьми и видеть многое из того, о чем её рафинированные сёстры не имели ни малейшего представления. Это внушало ей чувство известного превосходства даже с Сатико она зачастую говорила так, словно та была несмышлёной девочкой. Но если прежде Сатико слушала её со снисходительной улыбкой, то теперь она вдруг поняла, что время умиляться прошло. Она вовсе не хотела уподобляться Цуруко с её старомодными взглядами и предрассудками, но ей было неприятно, что её младшая сестра способна вести разговор в столь развязной манере. Чутьё подсказывало Сатико, что дело не обходится без чьего-то влияния, и стоило ей задуматься над этим, как она стала улавливать в высказываниях и поведении Таэко отголосок грубоватых шуток Итакуры.

И всё же в том, что Таэко стала такой, была не только её вина. Для этого существовали и другие причины. Она была единственной из сестёр, которой не довелось в полной мере ощутить атмосферу довольства и благополучия, некогда царившую в доме Макиока. Она почти не помнила мать, которая умерла, едва Таэко пошла в школу Отец, с его привычкой жить на широкую попу, ничего не жалел для дочерей. Юкико, хоть и была ненамного старше её, сохранила ясные воспоминания об отце и о тех благодеяниях, которыми он её осыпал, Таэко же в ту пору была слишком мала, чтобы обратить себе на пользу отцовское внимание и щедрость. Взять хотя бы её занятия танцами. Вскоре после смерти матери она их забросила, хотя, намекни она отцу, что ей нравится танцевать, он, конечно же, не поскупился бы пригласить к ней самую лучшую учительницу.

Об отце Таэко помнила главным образом то, что он считал её чумазой дурнушкой, прямой противоположностью другим своим дочерям. По-видимому, так оно и было на самом деле. В те годы она и впрямь была довольно невзрачным ребёнком и к тому же так одета, что её вполне можно было принять за мальчишку. Как хотелось ей поскорее вырасти, окончить школу и стать такой же красивой и нарядной, как старшие сёстры! Тогда и у неё будет много хорошей одежды! Но осуществиться её мечтам было не суждено: отец умер и процветанию дома Макиока пришёл конец. А вскоре после этого произошла злополучная история с её побегом из дома.

Юкико считала такой финал вполне закономерным для пылкой, впечатлительной девушки, которой не довелось в полной мере изведать родительскую любовь и которая не находила понимания со стороны своих близких. В случившемся, говорила она, нужно винить не столько саму Таэко, сколько обстоятельства её жизни. Ведь она вполне серьёзный и разумный человек. В школе училась не хуже других сестёр, а в математике даже превосходила их…

Но что бы ни говорила Юкико, история с побегом легла несмываемым пятном на репутацию Таэко и не могла не повлиять на её дальнейшую судьбу. Даже Тацуо относился к младшим сёстрам жены далеко не одинаково. Хотя ни с одной из них полного взаимопонимания у него не возникло, к Юкико он всё же питал определённую теплоту, в то время как Таэко всегда была для него отрезанным ломтём, обузой. Он отдавал явное предпочтение Юкико, и это проявлялось во всём — и в размерах ежемесячных денежных пособий, которые каждая из них получала от «главного дома», и в одежде и прочих вещах, которые для них покупались.

Для Юкико давно уже было приготовлено хорошее приданое, Таэко же за всё время не было куплено ни одной стоящей вещи, всё, что у неё было, она либо приобрела на собственные деньги, либо получила в подарок от Сатико. Как видно, в «главном доме» сочли возможным урезать пособие Таэко на том основании, что, в отличие от Юкико, у неё имеется дополнительный источник доходов, и Таэко считала это справедливым. По сути дела, «главный дом» тратил на Таэко чуть ли не вдвое меньше, чем на Юкико.

При том, что Таэко зарабатывала отнюдь не мало, Сатико не переставала удивляться тому, как ей удаётся и одеваться по последней моде, и покупать дорогие украшения, и к тому же ещё регулярно переводить деньги на чековую книжку. (Впрочем, она подозревала, что кое-какие драгоценности перекочевали к ней с витрин ювелирного магазина Окубата.) По-видимому, она лучше своих сестёр знала цену деньгам. И не потому ли, что в большей степени, чем они, ощутила весь ужас безденежья, когда выяснилось, что их отец разорён?

Опасаясь, что рано или поздно её взбалмошная, легкомысленная сестра попадёт в очередную скандальную историю, Сатико невольно склонялась к мысли, что ей следовало бы жить с семьёй Цуруко. Таэко, разумеется, никогда не согласилась бы на это, да и в «главном доме», как ни странно, не выказывали особого желания принять её в своё лоно. Было бы логично предположить, что после разговора с Тэйноскэ старшие Макиока потребуют, чтобы Таэко немедленно ехала в Токио, где они смогут должным образом за ней присмотреть, однако ничего подобного не случилось. Быть может, Тацуо перестал обращать внимание на пересуды и уже не возражает, чтобы незамужние свояченицы жили в Асии. Известную роль могли играть и соображения материального свойства: для Тацуо, давно уже считавшего Таэко наполовину самостоятельным человеком, было удобнее переводить ей каждый месяц небольшую сумму, нежели принимать её на полное обеспечение. Размышляя об этом, Сатико не столько досадовала на свою младшую сестру, сколько жалела её.

Итак, рассчитывать на то, что проблемами Таэко займётся «главный дом», не приходилось, и Сатико решила ещё раз поговорить с сестрой начистоту.

Прошли новогодние праздники. В школе г-жи Тамаки, судя по всему, возобновились занятия, и Таэко их посещала. Однажды утром, когда она собралась выходить из дома, Сатико окликнула её:

— Что, школа госпожи Тамаки уже открылась?

— Да, — ответила Таэко, надевая туфли в прихожей.

— Мне нужно поговорить с тобой, Кой-сан, — сказала Сатико.

Сёстры прошли в гостиную и сели у камина друг против друга.

— Речь пойдёт не только о твоих занятиях шитьём. Я хочу спросить тебя ещё кое о чем и надеюсь, что ты будешь со мной предельно откровенна.

На лице Таэко играли отблески пламени. Затаив дыхание, она не сводила глаз с горящих поленьев.

— Начнём с Окубаты. Ты по-прежнему намереваешься выйти за него замуж?

Таэко молчала, погруженная в свои мысли. Когда Сатико принялась объяснять ей, чем, собственно, вызван этот вопрос, на глазах у Таэко выступили слёзы…

— Кэй-тян обманывал меня, — утирая слёзы, тихо проговорила она и, всхлипнув, продолжала: — Помнишь, ты в своё время сказала мне, что у него есть какая-то гейша?

— Да, конечно.

— Так вот — это правда…

И Таэко рассказала сестре следующее.

Узнав от Сатико во время того памятного разговора о связи Окубаты с гейшей, Таэко постаралась представить дело так, будто ничего подобного нет и быть не может и она считает всё это досужими сплетнями, на самом же деле это известие глубоко задело её. Она, конечно, знала о пристрастии Окубаты к «весёлых» кварталах, но он просил её не придавать этому значения — дескать, если он когда и наведывается к гейшам, то только потому, что ему опротивела его холостяцкая жизнь, а жениться на Таэко ему не позволяют. Его развлечения в «весёлых» кварталах, уверял Окубата, совершенно невинны. Ну что, спрашивается, предосудительного в том, если он изредка позволит себе выпить чарочку-другую сакэ в обществе гейш?

Таэко верила ему на слово, тем более что, как она и сказала тогда Сатико, в семье Кэй-тяна всё мужчины — и брат его, и дядя — водили дружбу с гейшами. Да и отец самой Таэко вовсе не чурался их общества. Одним словом, Таэко примирилась с тем, что впредь ей придётся закрывать глаза на развлечения Окубаты в чайных домиках, если, конечно, они будут оставаться «совершенно невинными».

Но, как выяснилось, всё уверения Окубаты были бессовестной ложью. Совершенно случайно Таэко узнала, что помимо гейши из квартала Соэмон-тё он поддерживает близкие отношения с некой танцовщицей, у которой даже есть от него ребёнок. Поняв, что Таэко всё известно, он начал оправдываться и выкручиваться: с танцовщицей, мол, он давно уже порвал, что же касается ребёнка, то надо ещё выяснить, кто его отец. Если он в чем-то и виноват, то только в связи с гейшей, сказал Окубата и поклялся никогда впредь с ней не встречаться.

Слушая разглагольствования Окубаты, Таэко поняла, что перед ней человек до крайности непорядочный и бесчестный. Она больше не верила ему. Допустим, в отношении танцовщицы он не лгал (по-видимому, это было действительно так, потому что Таэко видела расписку танцовщицы в получении отступных), но как она может проверить, порвал он с гейшей или нет? И вообще, где гарантия, что у него нет других любовниц?

Хотя Окубата всячески клялся, что по-прежнему намерен на ней жениться и что чувство, которое он к ней питает, не имеет ничего общего с прошлыми мимолётными увлечениями, Таэко не покидала мысль, что он и с ней может поступить точно так же, как с этими женщинами. Одним словом, она поняла, что больше не любит Окубату. Но решиться на окончательный разрыв с ним ей было непросто. Ведь всё вокруг, в том числе и её сёстры, стали бы говорить: наша Кой-сан так верила Окубате, а он только и знал, что её обманывать. Поэтому Таэко решила временно расстаться с Окубатой и хорошенько всё обдумать. Таким образом, предположения Сатико относительно того, зачем сестре понадобилось ехать за границу и заниматься шитьём, оказались верны.

Итак, в глубине души Таэко была уже готова к разрыву. Но тут произошло наводнение. До той поры она видела в Итакуре — как бы это лучше выразиться? — всего лишь преданного слугу, не более того, но после наводнения её отношение к нему неожиданно изменилось. Конечно, Сатико вольна считать её легкомысленной и ветреной, но она не представляет себе, что значит быть спасённой в тот момент, когда никакой надежды выжить, казалось бы, уже нет. Кэй-тян утверждает, что поступок Итакуры не был бескорыстным. Пусть так, но ведь, спасая её, он и в самом деле рисковал жизнью. А как повёл себя в тот день Кэй-тян? Не говоря уж о том, что ему даже в голову не пришло поспешить ей на помощь, он не счёл возможным хотя бы на словах выразить ей сочувствие. В тот самый день в её сердце порвались последние тоненькие нити, связывавшие её с Окубатой.

Сатико, должно быть, помнит, что он появился в Асии лишь после того, как возобновилось движение поездов. Не застав Таэко дома и якобы беспокоясь о ней, он отправился её разыскивать, однако, испугавшись воды, не рискнул идти дальше Танаки и решил заглянуть к Итакуре, а узнав от него, что Таэко жива и невредима, сразу же поспешил к себе в Осаку.

Окубата явился к Итакуре в щегольском костюме, в панаме, с тросточкой в руке и фотоаппаратом через плечо. Нечего сказать, нашёл время для развлекательной прогулки. И как только этот франт не побоялся, что его поколотят за столь неуместный наряд! Ясно, что и вернулся-то он с полдороги главным, образом из опасения запачкать свой костюм. И это при том, что всё остальные мужчины — и Тэйноскэ, и Итакура, и Сёкити — были в грязи с ног до головы. Ну хорошо, положим, барахтаться в грязи, да ещё в новом костюме, действительно неприятно. Но как мог он не проявить к ней элементарного человеческого участия? Если бы он действительно тревожился о ней, то, узнав от Итакуры, что ей пришлось пережить, он наверняка появился бы в тот вечер в Асии, хотя бы для того, чтобы просто её увидеть. Ведь он обещал Сатико зайти снова, и Сатико его ждала, не допуская и мысли, что может быть иначе. А он поговорил с Итакурой и, как видно, решив, что тем самым свой долг выполнил, не стал больше себя утруждать. Верно говорят, что люди познаются в беде, Таэко была готова многое ему простить: и мотовство, и легкомыслие, и безответственность, — но если человеку складка на брюках дороже будущей жены, о чем вообще, говорить?

25

По щекам Таэко катились слёзы, она то и дело всхлипывала, но говорила спокойно и уверенно, не упуская из виду даже малейших подробностей. Когда же речь зашла об её отношениях с Итакурой, Таэко перешла на более сдержанный тон.

На вопросы сестры она отвечала односложно, а то и вовсе уклонялась от ответа, ставя Сатико перед необходимостью строить те или иные догадки. Но так или иначе, в конце концов Сатико смогла составить более или менее точное представление, о том, как складывались отношения Таэко с Итакурой.

Итак, постепенно Таэко стала замечать, что Итакура во многих отношениях выгодно отличается от Окубаты и что сама она смотрит на него уже иными глазами, чем прежде.

Но, хотя она всегда и подсмеивалась над чванством Цуруко и Тацуо, такие вещи, как происхождение и престиж не были совсем безразличны и для неё, и она старалась, как могла, сдерживать свои чувства. Рассудком она понимала, что Итакура ей не пара, но сердцем всё больше тянулась к нему. Нет, она не потеряла голову от любви — не такой у неё характер. Наоборот, наученная горьким опытом с Окубатой, она всё хладнокровно и тщательно обдумала и, взвесив всё «за» и «против», пришла к выводу, что сможет быть счастлива, лишь выйдя замуж за Итакуру.

Это признание ошеломило Сатико: хотя она о многом догадывалась, ей в голову не приходило, что сестра может всерьёз думать о браке с Итакурой.

Таэко отнюдь не закрывала глаза на недостатки своего избранника: она прекрасно знала, что Итакура не может похвастаться ни солидным образованием, ни воспитанием, что он выходец из семьи мелкого крестьянина-арендатора, что в прошлом он был мальчиком на побегушках в магазине семейства Окубата, что ему, наконец, присущи грубоватость и неотёсанность, свойственные переселенцам, из Америки.

Всё это так, но по своим человеческим качествам Итакура на несколько голов выше избалованного Окубаты. Он сильный и смелый, он из тех, кто, не раздумывая, бросится в огонь, если нужно. А главное — он в состоянии обеспечить себя, и не только себя, но и сестру, не то, что Окубата, который только и умеет, что тянуть деньги из матушки и брата. Итакура рискнул отправиться в Америку, не имея ни гроша за душой, и добился цели — освоил ремесло фотографа. Занятие художественной фотографией — дело совсем не простое, и, если он сумел утвердиться на этом поприще, значит, ума и способностей ему не занимать.

И вообще, Таэко убедилась, что Итакура во многих вопросах разбирается гораздо лучше Окубаты с его университетским дипломом. Такие вещи, как родовитость, богатство и дипломы, уже не прельщают Таэко. Окубата — наглядное свидетельство тому, что сами по себе они ничего не стоят. Нет, теперь у неё выработался реалистический взгляд на жизнь. В мужчине, с которым она хотела бы соединить свою судьбу, для неё важны в первую очередь физическая сила и выносливость, владение каким-нибудь ремеслом и способность пожертвовать жизнью ради любимой женщины. Всё остальное не имеет для неё никакого значения. Итакура полностью отвечает её требованиям. Кроме того, Таэко прельщает ещё одно обстоятельство: на родине у Итакуры осталось три старших брата, так что он полностью свободен от каких бы то ни было обязательств перед своей семьёй. (Сейчас с ним живёт сестра, но после женитьбы он намерен отправить её в деревню к родителям.) Таким образом, всё заботы и вся любовь Итакуры будут отданы ей, Таэко. А это значит для неё куда больше, чем возможность породниться со сколь угодно знатной и состоятельной семьёй.

Итакура, с его острым чутьём, довольно скоро догадался о чувствах Таэко — это было ясно по его обращению с ней, — но объяснение между ними произошло сравнительно недавно. Это случилось в начале сентября, когда Сатико была в Токио, а Окубата потребовал, чтобы они прекратили всякое общение. Им нужно было договориться, как вести себя дальше, и тогда Таэко впервые открыла Итакуре свои чувства. Таким образом, своими преследованиями Окубата лишь способствовал сближению Таэко и Итакуры.

Слушая Таэко, Итакура, казалось, не верил своим ушам. Возможно, это была всего лишь поза, но, скорее всего, он действительно ничего подобного не ожидал. Он сказал Таэко, что даже в самых дерзких мечтах не смел надеяться на такое счастье, но, поскольку всё это произошло так неожиданно, ему нужно несколько дней, чтобы всё хорошенько обдумать. То есть, поспешил поправиться он, что касается его собственных чувств, то тут всё ясно, но не станет ли Кой-сан впоследствии жалеть, что решилась на этот шаг?

Если они поженятся, продолжал Итакура, он не сможет больше бывать в доме Окубаты, а от Кой-сан, возможно, отрекутся её родственники не только в Токио, но и в Асии. Не исключено, что они станут объектом всеобщего любопытства и порицания. Его, Итакуру, это нисколько не страшит, но готова ли Кой-сан к подобному испытанию?

О нём наверняка будут говорить: вот-де ловкий малый, сумел окрутить девушку из благородной семьи. Досаднее всего, что именно так расценит всё это Кэй-тян. Впрочем, возразил сам себе Итакура, Кэй-тяна всё равно не переубедить, и к тому же если он и считает себя кому-либо обязанным в этой семье, то как раз не Кэй-тяну, а его родителям и брату. Кэй-тян, конечно же, придёт в бешенство, узнав о его женитьбе на Таэко, но его матушка и брат, наверное, даже обрадуются. У Итакуры сложилось впечатление, что они по-прежнему не желают брака Кэй-тяна с Таэко. Короче говоря, поколебавшись для виду, Итакура в конце концов согласился, что то, о чем говорит Таэко, не так уж и невозможно.

Молодые люди выработали план действий: своё решение пожениться они до времени будут хранить в тайне, а сейчас надо как можно скорее, расторгнуть помолвку Таэко с Окубатой. Причём горячку пороть не следует, надо постараться сделать так, чтобы инициатива исходила от Окубаты, — пусть он сам откажется от женитьбы на Кой-сан. В этом смысле, поездка Таэко за границу была бы как нельзя более кстати. Что же касается их женитьбы, то с этим, возможно, придётся повременить года два, а то и три. Нам необходимо твёрдо стать на ноги, а для этого Таэко должна в совершенстве овладеть профессией модистки.

Жизнь, однако, внесла в эти планы существенные поправки.

«Главный дом» недвусмысленно дал понять, что не позволит Таэко ехать во Францию, к тому же изменились планы и у г-жи Тамаки. Между тем Окубата преследовал Таэко буквально по пятам, отчасти, по-видимому, для того, чтобы досадить Итакуре. Было совершенно ясно, что он не оставит Таэко в покое. Если бы она уехала, во Францию, рассуждала Таэко, и написала оттуда Окубате, что просит предоставить ей свободу, он рано или поздно, наверное, смирился бы. Но теперь, когда Таэко вынуждена отказаться от этой поездки, он, конечно же, решит, что она осталась из-за Итакуры, и станет докучать ей пуще прежнего.

Далее. Находясь вдали от родины полгода, даже год, она сумела бы выдержать разлуку с Итакурой, но знать, что любимый человек находится рядом, и не видеться с ним — выше её сил. В таком случае, у них остаётся единственный выход — перестать таиться от Окубаты и всех остальных и, не задумываясь о последствиях, пожениться. Если их сейчас что-то и останавливает, то только два обстоятельства: во-первых, ни она, ни Итакура пока не располагают материальными возможностями для вступления в брак, и, во-вторых, Таэко не хочет, чтобы из-за её брака с Итакурой, который, безусловно, вызовет всеобщее осуждение, пострадала Юкико. Поэтому они намерены ждать со своей женитьбой до тех пор, пока не решится судьба Юкико.

— Значит, ни о чем конкретном пока ещё речь не идёт?

— Нет…

— Это правда?

— Да. Ни о чем конкретном речь пока не идёт.

— Ты можешь обещать мне, что ещё раз хорошенько подумаешь, прежде чем предпринять тот или иной практический шаг?

Таэко не ответила.

— Послушай, Кой-сан… Ведь я не смогу глядеть людям в глаза. Что я скажу Цуруко и Тацуо?..

Голос Сатико дрожал от волнения, ей казалось, будто под ногами у неё разверзлась пропасть. Таэко же была на удивление спокойна.

26

В последующие дни, как только Тэйноскэ и Эцуко уходили утром из дома, Сатико звала сестру в гостиную, пытаясь выяснить, насколько твёрдо та всё для себя решила.

Сатико была готова пойти на любой компромисс, лишь бы заставить Таэко отказаться от брака с Итакурой. Какова бы ни была реакция «главного дома», говорила Сатико, они с Тэйноскэ поддержат её в намерении порвать с Окубатой и, если понадобится, постараются сделать так, чтобы он оставил её в покое. Что касается занятий Таэко шитьём, то, хотя им трудно открыто принять её сторону, они не станут чинить ей никаких препятствий. Они не будут возражать даже против того, чтобы она стала модисткой. Наконец, они готовы — не сейчас, но со временем — добиться, чтобы Таэко получила от старшей сестры с зятем причитающиеся ей деньги.

В ответ на это Таэко заявила, что может пойти лишь на одну-единственную уступку — подождать с замужеством до тех пор, пока не будет просватана Юкико, однако она надеется, что это время не за горами.

Сатико не сдавалась. Даже если оставить в стороне вопрос о родословной и положении в обществе, говорила она, Итакура не тот человек, которому можно безоговорочно верить. Да, он действительно сумел выбиться в люди и этим выгодно отличается от избалованных барчуков вроде Окубаты, но при всём при том — возможно, ей не следует этого говорить — в нём чувствуется хитрость и изворотливость человека, слишком искушённого в жизни. Таэко уверяет, что он умён, но ей, Сатико, кажется, что его самодовольство и мелкое тщеславие свидетельствуют как раз об обратном. Нет, Итакура достаточно прост и примитивен, а его вкусы и воспитание оставляют желать лучшего. Спору нет, он хороший фотограф — ну и что же? Для этого требуются всего лишь профессиональное чутьё и соответствующие навыки.

Сейчас Кой-сан отказывается видеть в нём какие-либо недостатки, но она, Сатико, советует ей ещё раз как следует обо всём поразмыслить. Насколько ей известно, подобные браки распадаются довольно скоро Честно говоря, она просто не в состоянии понять, как Кой-сан, с её умом, могла выбрать себе в мужья такого недалёкого человека. Да она и оглянуться не успеет, как разочаруется в нём. Итакура занятный собеседник, этого у него не отнимешь, но выносить его болтовню больше часа она, Сатико, например, не в силах.

Да, согласилась Таэко, выслушав сестру, Итакуре в самом деле свойственна, некоторая хитрость и изворотливость, но этому научила его жизнь. И потом, он вовсе не такой ловкач, каким кажется, — в глубине души он простодушен и бесхитростен. Да, он не прочь прихвастнуть, и многие недолюбливают его за это, но разве это опять-таки не доказывает, что в душе он наивен, как ребёнок? Да, возможно, ему не хватает хороших манер, возможно, его вкусы оставляют желать лучшего. Сатико может не беспокоиться: она не хуже её знает о его недостатках. Но она и не требует от него изысканного вкуса и необыкновенного ума. Пусть Итакура недалёк, пусть болтлив, он вполне устраивает её такой, какой есть.

Что же касается его невысокого происхождения, то Таэко склонна усматривать в этом даже некое преимущество — с таким человеком проще иметь дело и меньше хлопот. Итакура — да будет Сатико известно — считает для себя великой честью жениться на ней. А его родные — и сестра, и родители, и братья, — узнав, что он берёт в жены девушку из такой хорошей семьи, чуть не плакали от радости. Когда Таэко бывает в доме Итакуры в Танаке, они с сестрой не знают, куда её усадить. Итакура постоянно одёргивает сестру: не смей, мол, фамильярничать с Кой-сан, в прежние времена тебе вообще не полагалось бы находиться с ней в одной комнате.

Судя по всему, такое отношение со стороны Итакуры льстило самолюбию Таэко. Слушая сестру, Сатико без труда представляла себе, с каким торжествующим видом Итакура разглагольствует о том, что собирается жениться на девушке из дома Макиока. Несмотря на договорённость хранить в тайне их намерение пожениться, он уже успел растрезвонить об этом своим деревенским родственникам, с неприязнью подумала она.

И всё-таки обещание Таэко не спешить с замужеством в какой-то мере успокаивало Сатико. Пока удастся просватать Юкико, пройдёт не меньше полугода. Стало быть, время ещё терпит. Запретами и угрозами всё равно ничего не добьёшься — Таэко может лишь взбунтоваться. Нет, решила Сатико, надо терпеливо, исподволь убеждать Таэко в абсурдности её решения. А пока что пусть делает что хочет.

Но как нехорошо всё складывается для бедной Юкико! Своим решением ждать, пока Юкико выйдет замуж, Таэко фактически ставит её в зависимое положение, а это наверняка будет Юкико неприятно. После истории с газетой, которая, безусловно, сыграла определённую роль в том, что Юкико до сих пор не замужем, ей не за что испытывать благодарность к Таэко. Но она, конечно же, никогда не скажет ничего подобного. Наоборот, она будет уверять, что ничуть не в обиде на Таэко за ту давнюю историю, что такой пустяк не мог повлиять на её судьбу и что Таэко нет нужды откладывать из-за неё свою свадьбу. Таэко, со своей стороны, тоже ни словом, ни намёком не даст Юкико почувствовать, будто та ей чем-то обязана, и всё же факт остаётся фактом: Таэко досадует на сестру за то, что та никак не может выйти замуж. При всей своей молодости Таэко никогда не решилась бы на побег с Окубатой, будь Юкико в ту пору уже просватана. Хотя Юкико и Таэко никогда не ссорились между собой, было совершенно очевидно, что их отношения чреваты конфликтом.

До сих пор Сатико никого не посвящала в тайну отношений сестры с Итакурой, пыталась во всём разобраться сама, но теперь она чувствовала, что дальше уже не в силах одна нести бремя этой тайны. До сих пор она всегда и во всём выступала на стороне Таэко, не только сочувствовала ей, но и помогала всем, чем могла. В своё время она поддержала Таэко в её намерении заниматься куклами, помогла ей обзавестись студией, она не препятствовала её встречам с Окубатой, и, наконец, она считала своим домом лишний раз замолвить за неё словечко перед «главным домом». И вот награда за всё.

Впрочем, думала Сатико, возможно, именно благодаря её вмешательству дело не приняло худшего оборота — кто знает, какой ещё скандал мог бы разразиться. Но так считает одна Сатико. А всё вокруг, включая сестру с зятем, могут придерживаться иного мнения на этот счёт. Более всего Сатико опасалась, что когда очередной претендент на руку Юкико примется наводить справки об их семье, нынешний роман Таэко обязательно всплывёт наружу. Сатико не знала, как далеко зашла Таэко в своих отношениях с Итакурой, но ей было ясно одно: постороннему человеку поведение Таэко может показаться весьма предосудительным. Репутация Юкико безупречна, это известно всем, и семье Макиока было бы нечего опасаться, если бы не Таэко: она всегда на виду и всегда даст пищу для слухов. Возможно даже, кое-кто из знакомых знает о Таэко куда больше, чем её близкие.

С прошлой весны Юкико не получила ни одного предложения, хотя Сатико просила всех, кого только могла, подыскать для неё подходящую партию. Уж не потому ли, что опять пошли слухи о Таэко? Если так, то необходимо что-то предпринять. Пока люди шушукаются у них за спиной, ещё полбеды, но если эти разговоры дойдут до «главного дома», отвечать за всё придётся Сатико. Да и Тэйноскэ, и Юкико наверняка спросят у неё, почему она так долго молчала. К тому же с помощью Тэйноскэ и Юкико ей было бы, наверное, проще отговорить Таэко от брака с Итакурой.

Однажды вечером — дело было в конце января, — когда Тэйноскэ, сидя в своём кабинете, просматривал свежий номер журнала, к нему вошла Сатико, всем своим видом показывая, что разговор предстоит серьёзный.

— Та-ак, и когда, же они всё это решили? — спросил Тэйноскэ, выслушав жену.

— Ещё осенью, когда я была в Токио. Похоже, Итакура приходил сюда чуть ли не каждый день…

— Ты хочешь сказать, что в этом есть доля моей вины?

— Нет. Но неужели ты ничего не замечал?

— Ровным счётом ничего… Впрочем, мне давно уже кажется, что он держится с Кой-сан более фамильярно, чем следовало бы.

— Он со всеми так держится, не только с Кой-сан.

— Да, пожалуй.

— А как он вёл себя во время наводнения?

— Как настоящий мужчина. Кой-сан была до глубины души тронута его преданностью.

— И всё же, как она могла увлечься Итакурой? Неужели она не видит, какой он неотёсанный и вульгарный? Стоит мне заговорить об этом, как она сразу же встаёт на дыбы и принимается перечислять его добродетели. Какой-то бред, да и только… Конечно, она ещё плохо знает жизнь, и таким, как Итакура, ничего не стоит обвести её вокруг пальца.

— Нет, она знает, на что идёт. Я думаю, она видит всё его недостатки, но для неё важнее другое, а именно то, что на Итакуру можно положиться. Что ж, она смотрит на вещи вполне реалистически.

— Вот-вот, именно так она и выразилась…

— Разве она не права?

— Так что же, ты хочешь сказать, что ей следует выходить за Итакуру?

— Едет, этого я не хочу сказать, но если из двух зол выбирать меньшее, то Итакура — меньшее зло, чем Окубата.

— А по-моему, совсем наоборот!

Сатико никак не предполагала, что они с мужем настолько разойдутся в своих оценках. Нет, она ничуть не симпатизировала Окубате (в том, что он не достоин ни малейшей симпатии, её убедил никто иной, как Тэйноскэ), и всё же в роли зятя он устраивал её больше, чем Итакура. Каким бы распущенным, никчёмным, беспутным он ни был, Окубата — выходец из старинной семьи, которую Сатико знала с детства. Хорош он или плох, он — человек их круга. Разумеется, вздумай Таэко выйти за него замуж, они натолкнулись бы на множество преград, но по крайней мере им не пришлось бы стыдиться людей. Став женой Итакуры, Таэко в глазах всех без исключения будет выглядеть посмешищем, да и только. Конечно, сам по себе Окубата отнюдь не тот человек, за которого Сатико мечтала бы выдать сестру, но она была готова всячески приветствовать этот брак, лишь бы не допустить брака с Итакурой.

Тэйноскэ же старался быть объективным в своих суждениях. Если отвлечься от вопроса о происхождении, говорил он, то Окубата, по его мнению, ничем не лучше Итакуры. Кой-сан абсолютно права. Каковы требования женщины к мужу? Чтобы он её любил, чтобы был выносливым и крепким и чтобы мог самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Если Итакура отвечает всем этим требованиям, стоит ли говорить о происхождении и воспитании? Дело вовсе не в том, что Итакура ему нравится, просто если выбирать между ним и Окубатой, то преимущество окажется на стороне Итакуры. Разумеется, «главный дом» никогда не согласится на этот брак, и Тэйноскэ не собирается из-за этого ломать с Тацуо копья. Но он понимает Кой-сан не из тех, кто безропотно согласится выйти замуж за того человека, которого ей укажут родственники. Она должна сделать выбор сама, иначе попросту не сможет быть счастлива. Кой-сан прекрасно это сознаёт, и поэтому им с Сатико лучше не вмешиваться. Юкико — та не способна самостоятельно плыть по житейскому морю. Без их заботы и помощи ей никак не обойтись. И они должны приложить всё старания, чтобы найти для неё подходящего человека, из хорошей семьи и с соответствующим достатком. Другое дело Таэко — в любой ситуации она сумеет за себя постоять.

Откровенно изложив жене свою точку зрения, Тэйноскэ попросил, чтобы этот разговор остался между ними. На сей раз он намерен занять позицию стороннего наблюдателя и ни во что не вмешиваться.

— Но почему?

— Видишь ли… Кой-сан — человек сложный, — с запинкой произнёс Тэйноскэ. — Я не могу понять её до конца…

— Это верно… Я всегда и во всём старалась ей помочь, иной раз даже ставила себя в нелепое положение. И вот теперь получить такой удар в спину…

— Ничего не поделаешь, такой уж у неё характер. Но, может быть, именно в этом и заключается привлекательность её натуры…

— Она должна, обязана была сказать обо всём этом раньше. Подумать только, как ловко она меня обманывала! Нет, этого я ей не прощу, никогда не прощу…

В минуты гнева Сатико напоминала капризного ребёнка. Глядя на раскрасневшееся от обиды и досады лицо жены, на брызжущие у неё из глаз слёзы, он всегда живо представлял себе, как она в детстве ссорилась со своими сёстрами.

27

Сатико всё чаще с тревогой думала о Юкико, тоскующей в Токио и такой беспомощной в сравнении со своей младшей сестрой, привыкшей поступать, как ей вздумается, не считаясь с тем, что скажут люди и к каким последствиям это может привести.

В сентябре в Токио, провожая Сатико, Цуруко просила её сделать всё возможное, чтобы поскорее выдать Юкико замуж, ведь следующий год по гороскопу был для неё несчастливым. И Сатико надеялась, что до наступления нового года или хотя бы до праздника Сэцубун непременно поступит какое-нибудь предложение, но, увы, — этого не произошло. Если её предположения верны и виною всему — слухи о легкомыслии Таэко, думала Сатико, значит, ответственность за это лежит и на ней самой.

Зная, что Юкико, как никто другой, способна понять её тревогу и озабоченность в связи с делами Таэко, Сатико давно уже подумывала, о том, чтобы вызвать сестру в Асию, и если она до сих пор не сделала этого, то только потому, что боялась причинить ей боль. Однако до бесконечности держать Юкико в неведении тоже было невозможно: слухи могли дойти до неё каким-нибудь окольным путём. После того как Тэйноскэ, на помощь которого так рассчитывала Сатико, занял столь неожиданную для неё позицию, ей было не с кем посоветоваться, кроле Юкико. Одним словом, Сатико ждала, лишь подходящего случая, чтобы залучить сестру в Асию. И такой случай вскоре представился — Сатико получила открытку, извещавшую о концерте в память Саку Ямамура.

Вечер
старинных танцев
в стиле «Ямамура»,
посвящённый памяти Саку Ямамура,
состоится 21 февраля 1939 г, в 1 час дня
в концертном зале универмага «Мицукоси»,
ул. Корайбаси.

Программа:
«Благоухающие рукава» («Элегия»),
«Трава наноха»,
«Чёрные волосы»,
«Глиняная ступка»,
«Ясима», «Подарок из Эдо»,
«Птицы из Мияко»,
«Восемь прекрасных видов»,
«Луна воспоминаний»,
«Девушка у колодца» и другие.

Порядок танцев может быть изменён.
Программу с именами, исполнительниц
можно получить в день концерта.
Вход бесплатный
по пригласительным билетам.
Заявки принимаются в письменном виде
до 19 февраля.
Просьба вложить в конверт
открытку с обратным адресом,
которая после регистрации
будет служить пригласительным билетом.
«Дочери Осаки»
(ученицы Саку Ямамура),
общество «Осака».

Это извещение Сатико сразу же отослала в Токио, приложив к нему два письма — для Цуруко и Юкико.

Цуруко она написала, всего несколько слов: всё это время она не переставала надеяться, что для Юкико сыщется какая-нибудь хорошая партия, но вот уже февраль, а дело по-прежнему не сдвинулось с места. Никаких особых причин для приезда Юкико в Асию, таким образом, нет, но всё они очень соскучились по ней, да и самой Юкико, должно быть, захочется с ними повидаться. Не могли бы Цуруко и Тацуо ненадолго отпустить её в Асию? В конце февраля в Осаке состоится вечер танцев в стиле «Ямамура». В нём примет участие и Кой-сан. Ей будет очень приятно, если Юкико увидит её выступление.

Письмо к Юкико было более подробным.

По нынешним временам, писала Сатико, такие танцевальные вечера — большая редкость, и она хочет, чтобы Юкико непременно присутствовала на концерт.

Кой-сан, давно уже забросившая занятия танцами, поначалу отказалась в нём участвовать, но потом всё же согласилась, учитывая, что другой такой случай может не представиться. К тому же ей хотелось почтить память своей покойной учительницы. Одних словом, будет очень обидно, если Юкико упустит такую возможность. На этом вечере Кой-сан исполнит свой прошлогодний номер — «Снег». Приготовить что-либо новое она уже не успеет. Но вот наряд на ней будет другой, не тот, что в прошлый раз. Недавно Сатико заказала у «Кодзутии» кимоно с нежным, неброским рисунком, оно пришлось как нельзя кстати. Сейчас Кой-сан репетирует с одной из лучших учениц покойной Саку Ямамура, которая открыла собственную студию в районе Симмати. Кой-сан каждый день ездит к ней в Осаку. Кроме того, она не оставляет работы над куклами, так что каждый её день заполнен до предела.

Сатико тоже не сидит без дела — ей пришлось разучить мелодию «Снега» на кото. Конечно, полагалось бы аккомпанировать Кой-сан на сямисэне, но для этого Сатико не хватает умения. Кой-сан так усердно готовится к предстоящему выступлению, что бранить её язык не поворачивается, но в последнее время она причинила Сатико немало огорчений. Впрочем, писать об этом ей не хочется, лучше она всё расскажет Юкико при встрече. Эцуко, сообщалось далее в письме, с нетерпением ждёт приезда Юкико и говорит, что на сей раз она непременно должна посмотреть выступление Кой-сан…

Ни Цуруко, ни Юкико не откликнулись на эти письма. В Асии решили, что Юкико, как и в прошлый раз, приедет без предупреждения. И правда: одиннадцатого февраля, в День основания Империи, когда Таэко в гостиной репетировала свой танец, у входной двери неожиданно раздался звонок.

— Это Юкико! — воскликнула Эцуко и первой бросилась в прихожую.

— Входите, пожалуйста. С приездом вас! — приветствовала Юкико поспешившая вслед за девочкой О-Хару. — Всё как раз дома.

* * *

Из гостиной была вынесена вся мебель, за исключением дивана, ковёр скатан и подвинут к стене. Посреди комнаты, подняв над головой зонтик, стояла Таэко в коричневато-лиловом кимоно с узором в виде припорошенных снегом веток сливы и магнолии (именно о нём упоминала в своём письме Сатико), со старинной причёской, украшенной розовой лентой. В углу на подушке сидела Сатико, склонившись над кото, — его лакированная поверхность была расписана цветами хризантем.

— Я так и подумала, что у вас идёт репетиция, — сказала Юкико, приветствуя глазами Тэйноскэ. Он сидел на диване в зимнем кимоно, из-под которого выглядывало тёплое нижнее бельё. — Звуки кото слышны ещё с улицы.

— А мы как раз говорили о тебе, приедешь ты, нет ли… — произнесла Сатико, опустив пальцы на струны.

Юкико была бледна и казалась усталой с дороги, но от внимательного взгляда Сатико не ускользнуло, как просветлело её лицо, едва она вошла в гостиную. И впрямь — такая задумчивая и грустная на вид, Юкико любила, когда в доме празднично и оживлённо.

— Сестричка, ты приехала «Ласточкой»?

Оставив вопрос племянницы без ответа, Юкико обратилась к сестре:

— Это у тебя парик, Кой-сан?

— Да. Его как раз сегодня принесли.

— Он очень тебе идёт.

— Мы заказали его на двоих, — объяснила Сатико. — Я тоже рассчитываю время от времени в нём красоваться.

— И ты можешь его поносить, если хочешь.

— Ну да, например, в день свадьбы.

— О чем ты говоришь! — весело откликнулась Юкико. — Я в нём утону.

У Юкико и в самом деле была очень маленькая головка, хотя обилие волос делало это незаметным.

— Ты приехала как раз вовремя, Юкико, — сказал Тэйноскэ. — Сегодня Кой-сан получила парик, и мы попросили её исполнить свой танец для нас в полном убранстве. К тому же я не уверен, что смогу выбраться на концерт двадцать первого, ведь это вторник.

— Эцуко, к сожалению, тоже не сможет пойти: она будет в школе.

— А почему они не устроили этот вечер в воскресенье?

— Наверное, чтобы не привлекать к нему особого внимания. Сейчас не те времена…

— Ну что ж, — сказала Таэко, взяв зонтик в правую руку, — давай продолжим, сестрица?

— Нет, нет, — воскликнул Тэйноскэ, — вы должны начать сначала!

— Пожалуйста, Кой-сан, — подхватила Эцуко, — станцуй ещё раз для Юкико.

— Но не будет ли это слишком утомительно для Кой-сан?

— Ничего, лишний раз повторить невредно, — сказала Сатико. — Правда, я совсем здесь закоченела.

— Я принесу вам грелку, — предложила О-Хару. — Вы сразу же согреетесь.

— Ну что ж, пожалуй.

— Тогда я объявляю перерыв. — Таэко положила зонтик на пол и, придерживая подол, мелкими шажками засеменила к дивану. — Нельзя ли попросить у вас сигарету, братец?

Тэйноскэ протянул ей пачку «Gelbe Sorte», и Таэко закурила.

— А я пойду умоюсь, — сказала Юкико и направилась в ванную.

— Вы поглядите, Юкико так и сияет, — заметила Сатико. — Послушай, ты должен сегодня повести нас всех куда-нибудь ужинать. Надо же отметить приезд Юкико. Да и Кой-сан вполне заслужила угощение.

— Вот как? Значит, мне предстоит сегодня раскошелиться?

— Думаю, это твоя прямая обязанность. В любом случае у тебя нет выбора, я распорядилась, чтобы дома к ужину ничего не готовили.

— Я с удовольствием поужинаю в каком-нибудь ресторане, — сказала Таэко.

— Куда же нам пойти: к «Ёхэю» или в «Ориентал грилл»?

— Меня устраивает и то и другое. Нужно спросить Юкико.

— Наверное, она соскучилась по хорошей рыбе.

— В таком случае мы выпьем по бокалу белого вина и отправимся к «Ёхэю», — решил Тэйноскэ.

— Я постараюсь, чтобы мой танец вам понравился, а то ещё, чего доброго, не возьмёте меня с собой.

Увидев вошедшую с грелкой О-Хару, Таэко притушила в пепельнице сигарету, поднялась с дивана и стала оправлять на себе кимоно.

28

Весь месяц Тэйноскэ был занят делами, связанными с ликвидацией одной компании, и поэтому отнюдь не был уверен, что сможет пойти на концерт. И всё же утром двадцать первого числа он позвонил Сатико со службы и попросил её на всякий случай сообщить, в какое время начнётся выступление Таэко. В половине третьего Сатико ему сообщила, что Таэко будет выступать следующим номером. Если он хочет успеть к её выходу, ему следует поторопиться.

Тэйноскэ направился уже к двери, но тут к нему явился неожиданный посетитель. Деловой разговор между ними затянулся, и спустя полчаса в кабинете Тэйноскэ снова зазвонил телефон. На сей раз это была О-Хару: барыня просила передать, что до выхода Кой-сан осталось несколько минут. Второпях выпроводив посетителя, Тэйноскэ вскочил в лифт, мгновенно пересёк улицу и вбежал в универмаг «Мицукоси». Концертный зал находился на восьмом этаже. Когда Тэйноскэ вошёл в зал, Таэко уже была на сцене.

Зная от Сатико, что число приглашённых на концерт в основном родственниками участниц, членами общества «Осака» и читателями издаваемого этим обществом журнала, Тэйноскэ полагал, что зрителей окажется не так много. Между тем зал был почти полон, а кое-кто даже стоял в проходе — как видно, люди истосковались по зрелищам, и многие пустили в ход свои связи, чтобы раздобыть пригласительный билет.

Не теряя времени на поиски свободного места, Тэйноскэ присоединился к стоящим в проходе и устремил взгляд на сцену. Но тут его внимание, привлёк какой-то человек с фотоаппаратом, сидевший в последнем ряду, всего в двух метрах от него. Это был, без сомнения, Итакура. Тэйноскэ поспешил ретироваться в дальний угол, откуда время от времени украдкой поглядывал на молодого человека. Тот, почти не отрываясь от объектива, щёлкал своим фотоаппаратом. На нём было пальто с высоко поднятым воротником. По всей видимости, он нарочно так оделся, чтобы его не особенно узнавали, но эффект получился как раз противоположный: в своём экстравагантном, в стиле артистической богемы, пальто, как видно, привезённом из Америки, он невольно привлекал внимание присутствующих.

Таэко танцевала вполне хорошо, без явных огрехов и сбоев. Однако то ли из-за длительного перерыва в занятиях, то ли потому, что она впервые выступала на настоящей сцене, перед большой аудиторией (до сих пор ей доводилось танцевать лишь на импровизированной сцене в гостиной госпожи Камисуги и у себя дома в Асии), её движения казались несколько скованными, им не хватало свободы.

Предвидя возможные затруднения и понимая, что успех её танца будет во многом зависеть от музыкального сопровождения, Таэко попросила, чтобы сегодня ей аккомпанировала дочь кэнгё Кикуоки, у которого в своё время Сатико обучалась игре на кото. Но какое бы волнение и робость ни испытывала Таэко в душе, внешне это никак не проявлялось. Она держалась уверенно и хладнокровно, как будто танец готовился не один месяц и ей не впервой выступать при таком стечении публики.

Это поразительное спокойствие свояченицы было неприятно Тэйноскэ: он улавливал в нём нечто притворное, показное, вызывающее, чего не должно быть в молодой девушке. Впрочем, подумал он, Таэко не так уж и молода. Ей двадцать девять лет — в этом возрасте гейши считают себя чуть ли не старухами, и в том, что Таэко не трепещет, как девочка, нет ничего удивительного. Ещё во время её прошлогоднего выступления Тэйноскэ неожиданно для себя со всей отчётливостью понял, что Таэко уже не юная барышня, за которую всё её принимают, а вполне зрелая женщина. Неужели в старинном костюме и причёске всё женщины выглядят старше? Или это относится только к Таэко, которую он привык видеть в европейской одежде? А может быть, её старит невозмутимость, с какой она держится на сцене?..

Как только Таэко закончила свой танец, Итакура схватил фотоаппарат и быстро направился к выходу. В тот же самый миг из зрительного зала поднялся какой-то мужчина и бросился за ним вдогонку. Всё это произошло так стремительно, что Тэйноскэ не сразу узнал этого мужчину. «Да ведь это Окубата!» — наконец сообразил он и поспешил вслед за ними.

— …По какому праву ты фотографировал Кой-сан? Ты что, забыл о своём обещании? — Чувствовалось, что Окубате стоит немалых усилий удержаться от крика. Лицо Итакуры выражало досаду и злобу, но он стоял молча, потупившись. — Давай сюда фотоаппарат!

Окубата приблизился вплотную к Итакуре и принялся обыскивать его, как сыщик — преступника. Завладев фотоаппаратом, он сунул было его в карман, но потом, передумав, изо всех сил швырнул на цементный пол. Пока до случайных свидетелей этой сцены дошло, что к чему, Окубаты и след простыл.

Итакура поднял свой фотоаппарат и уныло поплёлся прочь. Можно было только удивляться его выдержке: этот аппарат он берёг как зеницу ока. Видно, он просто не посмел поднять руку на сына своего бывшего хозяина.

Тэйноскэ отправился за кулисы, чтобы поблагодарить устроителей вечера и поздравить Таэко, после чего сразу же вернулся к себе на службу. Лишь поздно вечером, когда всё в доме улеглись спать, он рассказал жене о случившемся.

Судя по всему, Итакура незаметно проник в зал к самому началу выступления Таэко, желая — по собственному ли почину или по её поручению — сделать снимки. Выполнив свою задачу, он намеревался потихоньку исчезнуть, но тут его перехватил Окубата, сидевший в зрительном зале. По-видимому, он предполагал, что рано или поздно Итакура появится на концерте, и всё время искал его глазами. Наконец Окубата заметил своего соперника и точно так же, как Тэйноскэ, тайком за ним наблюдал. Когда же тот собрался уйти, Окубата кинулась за ним следом. Знают ли молодые люди о том, что Тэйноскэ видел произошедшую между ними сцену, или нет — сказать трудно. Возможно, они его не заметили, а может быть, сделали вид, что не заметили.

Сатико, со своей стороны, рассказала мужу следующее. Накануне она спросила Таэко, будет ли на концерте Окубата. Вряд ли, ответила та. Во-первых, она ничего не говорила Кэй-тяну о своём выступлении, и, во-вторых, после обеда он, как правило, бывает занят в магазине. Но Сатико не исключала, что Окубата мог узнать о концерте из объявления в газете. Поэтому, сидя в зале, она время от времени посматривала вокруг, но по крайней мере до выступления Таэко — Сатико почти уверена в этом — Окубаты среди зрителей не было. Правда, Сатико несколько раз отлучалась за кулисы, по Юкико почти всё время оставалась в зале. Она сказала бы ей, если бы заметила Окубату. Возможно, он появился перед самым выходом Таэко. Что же до Итакуры, то ни она, ни Юкико не подозревали о его присутствии, равно как и о разыгравшейся впоследствии сцене.

— Какое счастье, что никто из знакомых этого не видел. Вот был бы позор!

— Итакура не ответил на выпад Окубаты, так что, в сущности, ничего особенного не произошло. Но, конечно, не годится, чтобы молодые люди ссорились из-за Кой-сан на глазах у всех. Пока не поздно, нужно что-нибудь предпринять.

— Почему же в таком случае ты отказываешься принимать дело всерьёз?

— Я принимаю его всерьёз, но продолжаю считать, что вмешиваться мне не следует. Кстати, Юкико знает об Итакуре?

— Пока нет. Но я пригласила её в Асию отчасти и потому, что рассчитываю на её помощь.

* * *

Возможность поговорить с Юкико представилась дня через три после концерта. Утром Таэко сказала, что хочет сфотографироваться в наряде, который был на ней в день выступления, и попросила Сатико снова одолжить ей своё кимоно. Уложив его в чемоданчик, она захватила картонку с париком и зонтик и уехала на такси.

— Не иначе как она направилась к Итакуре, — заметила Сатико, вкратце рассказав сестре обо всём, что знала, начиная со злополучного письма Окубаты и кончая сценой в фойе.

— И что же, Окубата разбил фотоаппарат? — спросила Юкико, выслушав сестру.

— Не знаю. Тэйноскэ считает, что объектив наверняка сильно повреждён.

— По-видимому, плёнка тоже пострадала. Иначе зачем было бы Кой-сан фотографироваться заново?

— Да, наверное, — пробормотала Сатико, удивляясь спокойствию, с каким Юкико восприняла её рассказ. — Я очень сердита на Кой-сан. Так обмануть моё доверие… Да что говорить! Ни один человек не причинил мне столько неприятностей, сколько она. И не только мне, тебе тоже.

— Ну, я-то тут ни при чем…

— Нет, не скажи. Чего стоила нам всем хотя бы история с её побегом из дома! Быть может, мне не следует это говорить, но в том, что ты до сих пор не замужем, есть и её вина… Я всегда старалась ей помочь, всегда защищала её — и что же? Она решает выйти замуж — и за кого? за Итакуру! — не считая нужным даже посоветоваться со мной…

— Так рассказала об этом Тэйноскэ?

— Да, я не могла больше носить всё это в себе.

— И что он сказал?

— Что у него есть своя точка зрения на этот счёт, но вмешиваться в дела Кой-сан он не намерен.

— Почему?

— Ему трудно до конца понять Кой-сан. Видимо, он не вполне ей доверяет… Между нами говоря, Тэйноскэ считает, что людях вроде Кой-сан лучше не перечить. Если она задумала выйти за Итакуру, пусть делает, как хочет. Она, мол, способна сама позаботиться о себе. Я совершенно с ним не согласна, но рассчитывать на его помощь в этом вопросе не приходится.

— Тогда, может быть, мне стоит поговорить с Кой-сан?

— Это было бы очень хорошо. Кто знает, вдруг вдвоём мы сумеем отговорить её от этой сумасбродной затеи. В любом случае Кой-сан обещала ничего не предпринимать, покаты не выйдешь замуж.

— Будь на месте Итакуры кто-либо другой, я не стала бы возражать, чтобы Кой-сан вышла замуж прежде меня.

— Об Итакуре, конечно же, не может быть и речи.

— Мне кажется, в Кой-сан появилось что-то вульгарное. Или я ошибаюсь?

— Боюсь, что ты права.

— Во всяком случае, я не желаю видеть Итакуру своим зятем.

Сатико была уверена, что найдёт в сестре союзницу, но она никак не ожидала от сдержанной Юкико такой категоричности. Должно быть, она даже в большей степени, чем Сатико, не одобряет Итакуру. Сёстры сошлись в том, что брак Таэко с Окубатой устраивает их значительно больше. «Я постараюсь уговорить Кой-сан выйти за Окубату», — сказала Юкико.

29

С приездом Юкико всё в Асии ожили и повеселели. Казалось бы, что может измениться от присутствия в доме молчаливой, задумчивой Юкико? Но в толь-то и дело, что за её меланхолической внешностью скрывалось нечто такое, от чего всем вокруг становилось светло и радостно. Наконец-то сёстры были вместе, и уже одно это создавало в доме праздничную атмосферу, которая исчезала сразу, как только хотя бы одна из них надолго куда-нибудь уезжала.

В доме Штольцев поселились новые жильцы, и по вечерам у них в кухне уютно загорался свет. Хозяин, швейцарец по происхождению, служил консультантом при какой-то фирме в Нагое и часто куда-то надолго отлучался. В доме хозяйничала его молодая жена, которая одевалась и вела себя как европейская женщина, но лицом напоминала филиппинку или китаянку. Детей у них не было, так что с соседнего участка теперь не доносились детский гомон и смех, как при Штольцах. И всё же было приятно, что в этом доме, так долго пустовавшем, наконец появились люди. Эцуко, правда, не повезло — её надежда обзавестись новой подружкой для игр и забав не оправдалась. Впрочем, в последнее время она сдружилась с девочками из своего класса, к которым ходила в гости и на дни рождения и которых часто приглашала к себе.

Таэко была как всегда занята и большую часть времени проводила вне дома, иной раз даже опаздывала к ужину. Тэйноскэ догадывался, что она старается по возможности избежать тягостных разговоров с сёстрами. Он опасался, как бы в отношениях между ними не возникла отчуждённость, особенно между Таэко и Юкико.

Как-то вечером Тэйноскэ вернулся со службы и, не найдя нигде поблизости Сатико, пошёл её искать. Заглянув в комнату напротив ванной, он увидел там обеих своячениц. Юкико сидела на полу, вытянув ноги, а Таэко стригла ей ногти.

— А где же Сатико? — спросил Тэйноскэ.

— Сатико пошла к госпоже Куваяма. Она должна скоро вернуться.

Юкико тотчас же оправила подол кимоно и села, как подобает в присутствии зятя. Таэко, нагнувшись, принялась собирать с циновки крошечные прозрачные серпики.

Тэйноскэ вышел из комнаты и задвинул за собой фусума, но пленительная сцена, которую он только что видел, надолго запала ему в память. При том, что они очень разные, эти сёстры, подумал Тэйноскэ, серьёзной размолвки между ними никогда не произойдёт.

* * *

Однажды ночью в самом начале марта Тэйноскэ проснулся, почувствовав у себя на щеке слёзы. Рядом тихонько всхлипывала Сатико.

— Что с тобой?

— Сегодня… сегодня… как раз год… — проговорила Сатико сквозь слёзы.

— Постарайся об этом забыть… Право же, нельзя так себя мучить.

Ощущая на губах солёный привкус слёз, Тэйноскэ вспоминал, какое хорошее настроение было у Сатико весь вечер. Кто бы мог предположить, что среди ночи она вдруг начнёт плакать?! Неужели с той поры прошёл уже год? По-видимому, да, ведь встреча с Номурой — это Тэйноскэ хорошо помнил — состоялась именно в марте. Не удивительно, что Сатико до сих пор горюет о потерянном ребёнке, и всё же Тэйноскэ озадачивали эти внезапные приступы тоски и отчаяния. То же самое было с нею во время прошлогодней поездки в Киото и осенью, когда они ходили в Кабуки. Правда, дав волю слезам, она довольно быстро успокаивалась и вскоре уже могла говорить и шутить, как ни в чем не бывало. Так произошло и на этот раз, утром Сатико была снова весела и спокойна, как будто ночью плакала не она, а кто-то другой.

В марте же стало известно об отъезде Катерины Кириленко в Германию на пароходе «Шарнхорст». После посещения Кириленок в позапрошлом году Сатико с мужем намеревались как-нибудь пригласить их к себе, но так и не собрались, общение с русским семейством ограничивалось лишь случайными встречами в электричке или на улице. Впрочем, Таэко по-прежнему потчевала своих близких рассказами о «бабусе», Катерине, о её брате и о Вронском, По её словам, в последнее время Катерина заметно охладела к куклам, но занятий всё же не бросала и время от времени неожиданно появлялась у Таэко в студии, чтобы показать ей очередную работу. За эти годы, считала Таэко, она многому научилась.

С некоторых пор у Катерины появился «молодой человек». Его звали Рудольф, он был родом из Германии. Таэко считала, что именно он виноват в том, что у Катерины пропал интерес к куклам, — Рудольф интересует её куда больше. Он служил в Кобэ, в какой-то немецкой компании. Таэко не раз встречала их там с Катериной.

По словам Таэко, у Рудольфа была типично немецкая внешность: он высок, широкоплеч и не столько красив, сколько силён и крепок физически.

Если верить Катерине, она собралась в Германию потому, что, встретив Рудольфа, полюбила эту страну. Кроме того, в Берлине у Рудольфа есть сестра, которая сможет приютить её в своём доме. По Таэко подозревала, что Берлин для неё всего лишь, так сказать, пересадочный пункт, оттуда Катерина поедет в Англию, где находится её дочь.

— И что же, «Юдофу» едет вместе с ней?

С лёгкой руки Таэко, придумавшей этот каламбур, всё в доме именовали Рудольфа не иначе как «Юдофу» — «Варёное тофу[Соевый творог, широко применяется в национальной японской кухне.]».

— Нет, «Юдофу» остаётся в Японии. Он даст Катерине рекомендательное письмо к сестре.

— Съездив за дочерью в Англию, Катерина вернётся в Берлин и будет дожидаться там своего «Юдофу»?

— Гм… Не думаю.

— Стало быть, на этом их роман кончается?

— Скорее всего да.

— Подумать только, как всё у них просто.

— Рано или поздно это всё равно должно было случиться, — заметил Тэйноскэ. Разговор происходил за ужином. — То, что было между ними, — не любовь, а так, короткая интрижка.

— А я их вовсе не осуждаю, — сказала Таэко. — Разве двое одиноких людей, к тому же живущих на чужбине, не имеют права на такую «интрижку»?

— Кстати, когда отплывает корабль?

— Послезавтра в полдень.

— У тебя много дел послезавтра? — спросила Сатико мужа. — Было бы хорошо, если бы ты сумел выкроить время и вместе с нами проводить Катерину. Неудобно, что мы никак не ответили на гостеприимство Кириленок.

— Да, нужно было найти время и пригласить их на ужин.

— Поэтому я и хочу, чтобы ты приехал в порт. Эцуко будет в школе, но мы всё туда собираемся.

— И Юкико тоже? — спросила Эцуко.

Юкико улыбнулась и пожала плечами.

— Да, мне хочется взглянуть на корабль.

* * *

В назначенный день Тэйноскэ, который с утра был занят на службе, сумел приехать в Кобэ к самому отплытию корабля. Ему не удалось даже толком попрощаться к Катериной. Провожающих было не так много — всё родные, Вронский, Сатико с сёстрами, какой-то молодой человек, на которого Таэко указала зятю глазами, шепнув: «Это и есть Рудольф», — и ещё трое или четверо иностранцев и японцев, которых Макиока не знали. Тэйноскэ и его спутницы уходили с пристани вместе с «бабусей» и Кириленко. К тому времени, как они распрощались на набережной, Рудольфа и прочих провожающих поблизости уже не было.

— «Бабуся» просто молодец. Ни чуточки не постарела, — одобрительно произнёс Тэйноскэ, глядя вслед подтянутой пожилой даме, грациозно и быстро шагавшей рядом с сыном.

— Интересно, суждено ли ей снова увидеть Катерину? — сказала Сатико. — Как бы молодо она ни выглядела, годы есть годы…

— Подумать только, прощаясь с дочерью, она не проронила ни слезинки, — заметила Юкико.

— Куда там! По-моему, ей было неловко оттого, что мы плакали.

— Того и гляди, начнётся война. Какой же отчаянной нужно быть, чтобы вот так, одной, отправиться в Европу! И «бабуся» не побоялась её отпустить.

— Катерина немало повидала на своём веку: Россия, Шанхай, Япония. А теперь её ждут Германия и Англия.

— «Бабуся», при её нелюбви к Англии, вряд ли одобряет эту поездку.

— Она сказала мне так: «Мы с Катериной постоянно ссоримся. Зачем же мне горевать? Я радуюсь!»

Давно уже Таэко не потешала своих близких передразниванием «бабуси». Только что всё они имели возможность услышать нечто подобное из уст самой «бабуси» и теперь громко смеялись прямо на улице.

30

— А Катерина изменилась — похорошела, стала более женственной. Прежде она не казалась мне такой красивой, — сказал Тэйноскэ, усаживаясь вместе со своими спутницами перед стойкой в ресторанчике «Ёхэй». Места для себя они зарезервировали ещё утром и пришли сюда с набережной пешком.

— Всё дело в косметике. И потом, сегодня она была одета особенно элегантно.

— Сатико права, — согласилась Таэко. — Встретив «Юдофу», Катерина стала краситься более ярко, и это ей к лицу. О, она весьма уверена в себе, «Вот увидите, Таэко-сан, — сказала она мне, — я найду себе в Европе богатого мужа».

— Раз она ставит себе такую цель, значит, её финансовые дела обстоят не лучшим образом.

— У неё есть некоторая сумма на первое время, а позже, если понадобится, она сможет устроиться в какой-нибудь госпиталь сестрой милосердия, как когда-то в Шанхае.

— А с «Юдофу», как видно, покончено теперь навсегда…

— Похоже, что так.

— Хорошо ещё, что он напоследок соблаговолил написать рекомендательное письмо сестре. Вы обратили внимание, как он раза два махнул Катерине ручкой и тут же удалился с пристани?

— Да, японец никогда так себя не повёл бы.

— Если бы так поступил японец, его следовало бы называть не «Юдофу», а «Судофу» — «Прокисший тофу», — сострил Тэйноскэ.

— Кажется, я встречала это имя в каком-то французском романе, — сказала Сатико, не поняв, шутки.

— Наверное, у Ференца Мольнара,[Ференц Мольнар (1876–1952) — австро-венгерский писатель (драматург и прозаик). Творчество Мольнара было популярно в конце XIX — нач. XX в. После оккупации Австрии гитлеровской Германией эмигрировал в США.] — лукаво подсказал Тэйноскэ.

* * *

В тесном ресторанчике за изогнутой в форме буквы «Г» стойкой могло уместиться человек десять, не больше. С появлением Тэйноскэ и его спутниц не осталось ни единого свободного места. Рядом с ними сидел какой-то пожилой человек, скорее всего биржевой маклер с соседней улицы, с двумя своими подчинёнными, а у противоположного конца стойки расположились две молоденькие гейши и ещё одна, постарше. Между стульями и стеной оставался такой узенький проход, что протиснуться в глубь помещения было не так-то просто.

То и дело раздвигалась входная дверь, и очередной посетитель, заглянув внутрь, робко, даже заискивающе, спрашивал, не найдётся ли местечка и для него, но старичок-хозяин лишь недовольно фыркал в ответ, как бы желая сказать: «Неужели не видно, что и без вас тут негде повернуться?» Подобно большинству держателей таких заведений, он не считал нужным лебезить перед своими клиентами.

Человек со стороны мог попасть к Ёхэю только по счастливой случайности, да и то лишь в часы затишья, когда посетителей бывало не слишком много. Даже постоянным клиентам приходилось договариваться с ним по телефону заранее, но стоило им задержаться хотя бы на четверть часа, как хозяин либо совсем выпроваживал их, либо предупреждал, что придётся подождать этак с часок.

* * *

Заведение Ёхэя специализировалось на приготовлении суси. Своему искусству он обучался в Токио у владельца известного в своё время, но ныне уже не существующего ресторанчика. Однако, будучи уроженцем Кобэ, Ёхэй далеко не во всём следовал рецептам своего учителя и старался учитывать вкусы своих земляков. Он, например, не признавал жёлтого токийского уксуса и использовал только местный, белый, а обычному соевому соусу, который любят токийцы, предпочитал более густой и менее терпкий соус «тамари». (Он говорил посетителям, что суси с креветками, каракатицами или моллюсками при желании можно сдобрить солью.) Что же до рыбы, то он пускал в ход любую, лишь бы она была свежей, то есть выловленной поблизости, у берегов Внутреннего Японского моря. Нет такой рыбы, которая не годилась бы для суси, считал Ёхэй в этом отношении он был полностью согласен со своим учителем. Каких только суси не было в его меню: с морским угрём, с фугу, с плотвой, с устрицами, с икрой морского ежа, с камбалой, с моллюсками, с ломтиками китового мяса, даже с грибами, побегами бамбука и хурмой! Но вот к тунцу, без которого не обходится ни один ресторанчик, где подают суси, он относился с явным предубеждением. Точно так же у Ёхэя никогда нельзя было увидеть заурядных суси с сельдью, морским гребешком или омлетом. Кое-какие исходные продукты он использовал в варёном или жареном виде, но гордостью его заведения служили суси с живыми креветками и моллюсками, которых он разделывал тут же, на глазах у посетителей.

Таэко давно знала Ёхэя — собственно говоря, она его и «открыла». Имея обыкновение обедать и ужинать на стороне, она была на редкость хорошо осведомлена о том, где в Кобэ можно вкусно поесть. Заведение Ёхэя она облюбовала ещё в ту пору, когда оно находилось в переулочке против здания биржи и занимало ещё более скромное помещение, чем сейчас, а потом уже привела туда сестёр и зятя. Описывая домочадцам старика-хозяина, Таэко говорила, что внешность у него точь-в-точь как на иллюстрациях к какой-нибудь книге ужасов: этакий коротышка, с непропорционально большой головой, — и изображала, как он рычит на докучливых посетителей и с каким ожесточением орудует своим ножом. Впервые увидев Ёхэя, Тэйноскэ с женой чуть не прыснули — настолько точным оказалось описание.

Обычно, усадив посетителей перед собой, Ёхэй спрашивал, что для них приготовить, но, выслушав их пожелания, делал всё по-своему. Для начала он брал окуня и, отрезав необходимое количество ломтиков, подавал каждому суси с окунем. После этого шли суси с креветками, потом — с камбалой. Перед тем, как потчевать гостя очередным блюдом, он должен был убедиться, что его тарелка пуста. В противном случае он хмурился и бурчал: «Вон сколько у вас ещё осталось». Меню у Ёхэя время от времени менялось, но суси с окунем и креветками можно было спросить у него в любое время. Если же какой-нибудь неискушённый посетитель имел неосторожность спросить для себя тунца, Ёхэй награждал его взглядом, полным глубочайшего презрения. Более того, он сдабривал его суси таким количеством хрена «васаби», что бедняга вскакивал, точно ужаленный, из глаз у него фонтанами били слёзы, а Ёхэй с наслаждением наблюдал эту сцену.

Сатико, больше всего любившая морского окуня, с первого же раза по достоинству оценила заведение Ёхэя и частенько туда наведывалась.

С не меньшим удовольствием приходила сюда и Юкико. Без особого преувеличения можно сказать, что маленький ресторанчик Ёхэя был частичкой той притягательной силы, которая неотвратимо влекла её из Токио в родной Кансай. Она постоянно вспоминала милый её сердцу дом в Асии и его обитателей, но время от времени перед её мысленным взором возникала и колоритная фигура старика Ёхэя, с его неизменным ножом и подпрыгивающими на деревянной доске креветками. При том, что Юкико обычно отдавала предпочтение европейской кухне, после трёх-четырёх месяцев пребывания в Токио окунь из Акаси начинал казаться ей самым вкусным лакомством на свете.

В силу каких-то не вполне ясных даже ей самой ассоциаций нежно-белые, отливающие жемчужным блеском ломтики рыбы соединялись в её сознании с обликом родных мест, с домом в Асии.

Тэйноскэ догадывался, что поход к «Ёхэю» способен доставить Юкико большую радость, и когда она приезжала к ним погостить, он считал своим долгом непременно раз или два повести её туда обедать.

Как правило, он садился у стойки между женой и Юкико и следил за тем, чтобы чарки его спутниц не оставались пустыми.

* * *

— Да-а, ничего не скажешь, вкусно… — сказала Таэко, блаженно откинувшись на спинку стула. Юкико тем временем застенчиво отпивала сакэ из своей чарки. — Вот куда нам надо было пригласить Кириленок.

— Пожалуй, — откликнулась Сатико. — Жаль, что мы не догадались сегодня позвать с собой «бабусю» с сыном.

— Я подумал об этом, но, во-первых, для шестерых могло не найтись места, и, во-вторых, я не уверен, что они едят сырую рыбу.

— Иностранцы обожают суси. Разве не так? — обратилась Таэко к старику-хозяину.

— Они едят суси, это верно, — подтвердил Ёхэй, зажимая в толстых, побелевших от воды пальцах юркую креветку. — Ко мне сюда тоже захаживают иностранцы.

— Ты вспомни, с каким удовольствием госпожа Штольц ела у нас суси, — сказала мужу Сатико.

— Да, но они были не с сырой рыбой.

— С сырой рыбой они тоже едят, будьте уверены, — буркнул Ёхэй. — Правда, не со всякой. Тунца они не жалуют.

— Да? А почему? — поинтересовался биржевой маклер.

— Не знаю. Не жалуют, и всё.

— Вы помните госпожу Рутс? — тихонько спросила одна из молоденьких гейш ту, что постарше. — Она ела сырую рыбу, но только белую. А красную совсем в рот не брала.

— Да, в самом деле, — кивнула та, протягивая руку за зубочисткой. — Вероятно, иностранцам неприятен вид сырой красной рыбы.

— Вот оно что? — отозвался со своего места биржевой маклер.

— В самом деле, если задуматься, ломоть красной сырой рыбы на белом рисе выглядит не очень-то аппетитно, — сказал Тэйноскэ.

— Послушай, Кой-сан, — позвала Сатико из-за спины Тэйноскэ, — а что сказала бы на это «бабуся» Кириленко?

— Потом, потом. Здесь мне неудобно, — ответила Таэко, с трудом удерживаясь от соблазна заговорить голосом «бабуси».

— Вы были сегодня в порту? — спросил Ёхэй.

Разделав креветок, старик положил их на заготовленный катышек риса и разрезал его на несколько частей. Креветки были такие крупные, что двух с избытком хватило на четыре порции.

— Да, мы провожали одну знакомую, она уплыла на пароходе «Шарнхорст».

Тэйноскэ взял с тарелки суси с ещё шевелящимся кусочком креветки и посыпал его солью, перемешанной с порошком «адзиномото[Порошок «адзиномото» — белый порошок (глютаминат натрия), добавляемый в пищу для усиления естественного вкуса продуктов, изобретённый учёным-химиком К. Икэдой в нач. XX в. и с тех пор широко распространённый в Японии. В настоящее время широко используется в пищевой промышленности и в быту во всём мире.]».

— Немецкие пароходы не идут ни в какое сравнение с американскими, — заметила Сатико.

— Что верно, то верно, — согласилась Таэко. — Помнишь, какое приятное впечатление произвёл на нас «Президент Кулидж»? А «Шарнхорст» кажется таким мрачным, совсем как военный корабль.

— Ну что же вы, барышня? Кушайте скорее, — укоризненно покачал головой Ёхэй, заметив, что Юкико всё ещё не притронулась к своей порции.

— Что с тобой, Юкико?

— Она всё ещё шевелится, — пробормотала Юкико, показывая на свою креветку. Не то чтобы Юкико не любила этих «танцующих суси» с креветками, которых Ёхэй, истинный мастер своего дела, подавал гостям ещё живыми. Напротив, это блюдо нравилось ей ничуть не меньше, чем суси с окунем, но она предпочитала всё-таки подождать, пока креветки перестанут двигаться.

— В том-то вся и прелесть, что они шевелятся.

— Юкико боится, что призрак креветки будет являться ей по ночам.

— Не думаю, чтобы такой призрак мог кого-либо напугать, — хохотнул биржевой маклер.

— Как сказать… Помнишь ту лягушку, Юкико?

— Лягушку? — переспросил жену Тэйноскэ.

— Когда я была в Токио, Тацуо повёл нас с Юкико в ресторанчик, где готовят якитори.[Якитори — жареные кусочки курицы на маленьком деревянном вертеле.] Пока подавали курицу, всё было хорошо, но напоследок хозяин решил попотчевать нас лягушатинкой. Когда он стал убивать лягушку, до нас донеслось такое душераздирающее кваканье, что нам обеим стало не по себе. После этого Юкико всю ночь не могла уснуть…

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — предложила Юкико. Убедившись, что креветка перестала двигаться, она взяла палочки.

31

В середине апреля Макиока по обыкновению всей семьёй отправились в Киото. На обратном пути в поезде у Эцуко неожиданно поднялся сильный жар. Всю неделю перед этим девочка жаловалась на усталость и даже в Киото казалась на удивление, вялой. Когда добрались до дома, температура у неё была уже под сорок. Приехавший вскоре, доктор Кусида высказал предположение, что у Эцуко скарлатина, и обещал заглянуть ещё раз на следующий день.

К утру всё лицо у девочки покрылось красной сыпью, только вокруг губ кожа оставалась белой. «Да, это, без сомнения, скарлатина», — сказал доктор Кусида и посоветовал поместить Эцуко в больницу, но девочка яростно запротестовала. Учитывая, что это инфекционное заболевание, как правило, не носит эпидемического характера и редко передаётся взрослым, доктор согласился лечить Эцуко дома, при условии, однако, что будут приняты всё меры предосторожности и больная будет надёжно изолирована от окружающих. К счастью, сделать это оказалось нетрудно: рядом с домом находился отдельный флигель, служивший кабинетом Тэйноскэ, и Сатико решила перевести дочь туда. Тэйноскэ же пришлось примириться с мыслью о необходимости найти для своих занятий какое-нибудь другое место.

Флигель состоял из двух маленьких смежных комнат — в шесть и в три дзё, но там были всё необходимые удобства: электричество, газ и даже водопровод, который провели года четыре назад, когда Сатико, заболевшая инфлюэнцей, перебралась туда ради безопасности домочадцев. При желании там можно было даже готовить еду. После того как письменный стол Тэйноскэ, его книги и бумаги перенесли в спальню на втором этаже, а всё остальные вещи убрали в кладовку и шкафы, Эцуко с сиделкой переселились во флигель.

Связь между флигелем и домом фактически прекратилась, если не считать того, что кто-то должен был носить во флигель еду и всё необходимое для Эцуко и сиделки. Стали думать, на кого можно возложить эту обязанность. О том, чтобы воспользоваться услугами кухарки и её помощницы, не могло быть и речи — им следовало держаться от больной как можно дальше, поэтому выбор пал на О-Хару, и та с радостью согласилась — в отличие от всех остальных её ничуть не страшила опасность заразиться скарлатиной. Но, как ни похвальна была смелость О-Хару, в данном случае этого оказалось недостаточно: выходя от Эцуко, девушка по своему обыкновению забывала мыть руки. Допускать О-Хару во флигель небезопасно, сказала Юкико и решительно заняла её место. Уж кто-кто, а она-то сумеет соблюсти необходимую осторожность. Отныне Юкико всё делала сама: готовила и подавала Эцуко еду, мыла после неё посуду. Всю неделю, пока у девочки держался жар, она почти не отходила от неё, а ночью по очереди с сиделкой каждые два часа вставала, чтобы сменить пузырь со льдом.

Вскоре состояние Эцуко улучшилось и жар стал постепенно спадать. Однако доктор Кусида предупредил, что окончательное выздоровление наступит ещё не скоро, дней через сорок-пятьдесят, когда после сыпи кожа подсохнет и окончится шелушение.

Между тем Юкико было уже пора возвращаться в Токио, но она решила отложить свой отъезд и, сообщив об этом Цуруко, попросила выслать для неё кое-что из одежды. Без сомнения, её радовала возможность задержаться в Асии, пусть даже в качестве сиделки, добровольно затворившейся во флигеле.

Юкико не допускала к племяннице никого, даже мать. «Тебе, с твоим хрупким здоровьем, нужно остерегаться больше, чем кому бы то ни было», — говорила она Сатико, и та, лишённая возможности ухаживать за дочерью, томилась вынужденным бездельем. Юкико посоветовала ей сходить в театр: за Эцуко можно было уже не волноваться. Сатико знала, что в Осаке снова гастролирует Кикугоро, и намеревалась непременно побывать на его спектакле, тем более что на сей раз в программу была включена её любимая пьеса «Додзёдзи». Но идти развлекаться, оставив дома больного ребёнка, Сатико не могла, так что ей пришлось довольствоваться граммофонной записью «Додзёдзи» с голосом знаменитого Вафу.[Мацунага Вафу Четвёртый (1874–1952) — знаменитый исполнитель баллад, славился замечательным голосом, создатель оригинального исполнительского стиля, получившего название «Мацунага».] Из всех домочадцев в театр выбралась только Таэко, которой Сатико настоятельно рекомендовала посмотреть эту пьесу.

Тем временем Эцуко поправлялась и с каждым днём всё больше скучала в своём флигеле. Единственным её развлечением был патефон, который не умолкал ни на минуту, что не замедлило вызвать протест со стороны соседа-швейцарца. Как видно, этот господин отличался довольно-таки трудным характером. Месяц назад он высказал такое же неудовольствие по поводу «лая собаки на соседнем участке». Свои жалобы и претензии он направлял в письменном виде домовладельцу г-ну Сато, который жил через два дома от Сатико. Тогда в его жалобе говорилось следующее:

Уважаемый господин Сато!

Прошу извинить меня за беспокойство, но из-за беспрестанного лая собаки на соседнем участке я лишён возможности спать по ночам. Не откажите в любезности довести это до сведения хозяев.

На сей раз пришла депеша такого содержания:

Уважаемый господин Сато!

Позвольте уведомить Вас о том, что в последнее время на соседнем участке с утра до вечера заводят патефон, что доставляет мне беспокойство. Буду весьма признателен Вам, если Вы напомните соседнему семейству о необходимости заботиться о покое окружающих.

Эти записки приносила Сатико служанка Сато, всякий раз с конфузливой улыбкой объясняя: «Хозяин получил это от господина Боша. Вы уж извините, что приходится вас беспокоить».

Первую жалобу Сатико оставила без внимания: в конце концов, Джонни не так уж часто лаял по ночам. Но с патефоном дело обстояло иначе. Флигель почти вплотную примыкал к изгороди, разделяющей два участка, и в своё время Тэйноскэ испытывал немалые неудобства от шума и возни, которые затевали дети Штольцев. У придирчивого швейцарца били, таким образом, всё основания возмущаться.

Судя по этим жалобам, г-н Бош приезжал из Нагой довольно часто, но Макиока даже не знали, как он выглядит. Когда в этом доме жили Штольцы, кого-нибудь из них всегда можно было увидеть либо на балконе, либо на заднем дворе. Новые же соседи, казалось, старались по возможности не выходить из дома. Если фигурка г-жи Бош нет-нет да и мелькала где-нибудь в саду, то сам швейцарец никогда не появлялся на участке. Возможно, он сидел в одиночестве на балконе, который теперь помимо чугунной решётки был обнесён ещё и сплошной дощатой изгородью высотой в две трети человеческого роста. Было совершенно очевидно, что г-н Бош сторонится людей и вообще весьма чудаковат.

От служанки Сато Сатико знала, что швейцарец — человек болезненный, раздражительный и к тому же страдает бессонницей. Возможно, так оно и было, но как-то раз в доме Макиока появился полицейский агент: ему необходимо было получить кое-какие сведения об их соседях.

Из слов агента следовало, что господин Бош вовсе не швейцарец, за которого себя выдаёт, и что у полиции есть сомнения относительно его благонадёжности. Если Макиока заметят что-либо подозрительное, они должны немедленно сообщить об этом в полицию. Будучи лицом без определённого гражданства, постоянно отлучаясь куда-то из дома и к тому же имея жену, как видно, наполовину китаянку, господин Бош и впрямь мог внушать подозрение властям. К тому же полицейский агент намекнул, что эта женщина вовсе не жена господина Боша, а сожительница. Достаточно на неё взглянуть, чтобы стало ясно: у неё в жилах течёт китайская кровь, сказал полицейский агент, однако сама она это отрицает и говорит, что родом с южных островов, но в отношении её подданства опять-таки нет никакой определённости.

Сатико, заглянувшая к соседке один-единственный раз, хорошо помнила, что мебель у неё в комнате китайская, из сандалового дерева. Скорее всего, эта дама действительно наполовину китаянка, но почему-то скрывает это, подумала Сатико.

Госпожа Бош обладала весьма пикантной внешностью, соединяющей в себе, восточную грацию и европейскую статность, и чем-то напоминала голливудскую звезду Анну Мэйвон, которая была дочерью француженки и китайца, — подобный тип экзотической красавицы импонирует определённой категории европейцев. Госпожа Бош, как видно, тяготилась своим одиночеством и упорно искала общества Сатико: встретив её на улице, она всякий раз приглашала её зайти в дом или же посылала к ней прислугу сказать, что ждёт её к чаю, но после разговора с полицейским агентом Сатико остерегалась принимать приглашения соседки и неизменно отвечала вежливым отказом.

— Неужели больной ребёнок не имеет права послушать патефон? — возмущалась О-Хару. — Разве это по-соседски?

Но Тэйноскэ был твёрд: прав господин Бош или нет, если ему мешает музыка, они не могут позволить Эцуко с утра до вечера заводить патефон, тем более в такие времена, как теперь. И О-Хару ничего не оставалось, как развлекать Эцуко игрой в карты. Против этого занятия, однако, ополчилась Юкико: сейчас, когда Эцуко выздоравливает и у неё началось шелушение, опасность заразиться особенно велика через карты болезнь может легко передаться её партнёршам, то есть О-Хару и «Митоше». Но сиделка, которую Эцуко прозвала «Митошей» за сходство с киноактрисой Мицуко Мито, считала, что эта опасность ей не грозит, поскольку она уже болела скарлатиной, а О-Хару и подавно ничего не боялась. Она не только продолжала играть с Эцуко в карты, но и охотно подъедала остатки с её тарелки, как будто иной возможности полакомиться сасими из окуня или чем-нибудь в этом роде у неё никогда уже не будет.

Хотя Юкико строго-настрого запретила О-Хару подходить к больной, Эцуко скучала и беспрестанно требовала её к себе, с согласия сиделки, сказавшей, что риск заболеть не настолько велик, чтобы соблюдать чрезмерную осторожность. Запреты Юкико, таким образом, не возымели действия, и О-Хару целыми днями торчала во флигеле. Мало того, время от времени они с сиделкой развлекались тем, что отшелушивали подсохшую кожу на руках и ногах у Эцуко. «Вон, барышня, какие лоскутищи с вас сходят!» — радостно восклицала О-Хару и принималась отслаивать очередной клочок. После этого она аккуратно собирала их в руку и шла демонстрировать остальным служанкам: «Вы только гляньте, как облезает барышня!» Поначалу те пугались, но со временем привыкли и уже не выскакивали опрометью из кухни.

* * *

В начале мая, когда Эцуко была уже на пути к выздоровлению, Таэко неожиданно заявила о своём намерении ехать в Токио. Ей нужно во что бы то ни стало поговорить с Тацуо относительно денег. Да, конечно, её поездка во Францию сорвалась, выходить замуж она тоже пока не собирается, но у неё есть кое-какие планы, и ей необходимо знать, может ли она рассчитывать на эти деньги или нет. Если Тацуо согласится отдать причитающуюся ей сумму — хорошо, если нет — ничего не поделаешь, но по крайней мере в этом вопросе у неё будет полная ясность. Она настроена вполне миролюбиво и не собирается ставить под удар ни Сатико, ни Юкико — на этот счёт они могут быть совершенно спокойны. Почему она собралась ехать именно сейчас? Никаких особых резонов у неё нет, просто ей кажется, что в отсутствие Юкико её пребывание в Токио будет менее обременительным для сестры и зятя. Она не намерена задерживаться у них надолго: перспектива сидеть в тесноте среди детского гвалта ничуть её не прельщает. Если ей и хочется где-либо побывать в Токио, то разве что только в Кабуки, да и то она вполне может без этого обойтись, потому что недавно имела возможность посмотреть «Додзёдзи» с участием Кикугоро.

И всё-таки, с кем именно Таэко намерена обсуждать этот вопрос: с сестрой или с зятем, спросила Сатико, и что именно подразумевает она, говоря, что у неё «есть кое-какие планы»? Таэко отвечала неохотно и уклончиво — как видно, она боялась, что сёстры в два голоса примутся отговаривать её от поездки. Не вдаваясь в подробности, она сказала, что сперва попытается поговорить с Цуруко, если же из этого ничего не выйдет, она обратится прямо к Тацуо. Что же касается её «планов», то после настойчивых расспросов Сатико удалось выяснить, что Таэко намерена с помощью госпожи Тамаки открыть небольшое ателье дамского платья и для этого ей нужны деньги.

В таком случае, подумала Сатико, Кой-сан вряд ли удастся получить свои деньги. Тацуо со всей определённостью заявил, что даст ей деньги в одном-единственном случае — на свадебные расходы. К тому же он категорически возражает против того, чтобы Кой-сан занималась шитьём. И всё-таки какой-то шанс на успех у неё, пожалуй, есть. Тацуо по натуре трус, недаром же в молодые годы он пасовал перед бойкими свояченицами. За глаза он храбрится и держится решительно и непреклонно, но стоит ему столкнуться с открытым неповиновением, как от его твёрдости не остаётся и следа. Возможно, Таэко и сумеет добиться своего, если чуточку его припугнёт. Судя по всему, на это она и рассчитывает. Тацуо, конечно же, постарается увильнуть от этого разговора, но Таэко, по-видимому, не уедет из Токио до тех пор, пока не добьётся от него полной ясности.

Сатико была не на шутку встревожена. По всей вероятности, сестра не случайно задумала ехать в Токио именно теперь, когда ни она, ни Юкико не могут отправиться вместе с ней. Она говорит, что настроена вполне миролюбиво, но что, если это только слова, а на самом деле она намерена добиться своей цели любой ценой, пусть даже ценой полного разрыва с «главным домом»? В таком случае она действительно должна быть заинтересована в том, чтобы ехать одной. Возможно, не стоит заранее себя накручивать, думала Сатико, но где порука, что под влиянием момента Таэко не допустит какую-нибудь нелепую ошибку? Если, паче чаяния, разговор между ними кончится ссорой, Тацуо ещё, чего доброго, вообразит, будто Сатико нарочно отправила сестру в Токио, чтобы попортить ему кровь. То, что она не нашла возможным сопровождать Таэко, будет истолковано не иначе, как демонстративное намерение остаться над схваткой и поглядеть, как Тацуо будет выпутываться из этой трудной ситуации. Цуруко тоже наверняка затаит на неё обиду: почему она не остановила Кой-сан, почему не внушила ей, что она не имеет никакого права причинять им беспокойство? Стало быть, Сатико должна бросить больного ребёнка и ехать с Таэко? Но в таком случае ей не удастся остаться в стороне от семейного конфликта, а между тем — и это было хуже всего — она до сих пор не решила для себя решить, чью сторону ей следует принять.

Юкико убеждена, что «планы» Кой-сан так или иначе связаны с Итакурой. Возможно, затея открыть ателье — всего лишь предлог. Кто знает, как изменятся её планы, когда она получит деньги? При всей своей практичности, Кой-сан слишком доверчива, и в конечном счёте этими деньгами будет распоряжаться Итакура. До тех пор, пока Кой-сан с ним не порвёт, ей нельзя давать деньги.

В рассуждениях Юкико, безусловно, была своя доля истины, и всё же Сатико не считала себя вправе чинить Таэко какие-либо препоны. При том, что она по-прежнему не одобряла намерения сестры выйти замуж за Итакуру, видя, с каким упорством и мужеством та идёт к намеченной цели, Сатико не могла и не хотела становиться у неё на пути.

Как бы ни распорядилась Таэко этими деньгами, они нужны ей для того, чтобы жить самостоятельно, ни от кого не завися. Если у Тацуо действительно есть какая-то сумма, записанная на её имя, он должен её отдать. Так считала Сатико, но в то же время она понимала, что, поехав вместе с Таэко в Токио, невольно окажется между двух огней более того, может возникнуть ситуация, когда ей придётся — хочет она того или нет — принять сторону «главного дома». Для того чтобы при любых обстоятельствах отстаивать позицию Таэко, потребовалась бы огромная смелость, а её-то Сатико в себе как раз и не ощущала.

32

Юкико самого начала возражала против того, чтобы Таэко ехала в Токио одна. Почему Сатико не может отправиться вместе с ней? Эцуко уже почти выздоровела, за домом есть кому присмотреть, так что Сатико может ехать со спокойной душой, тем более что с возвращением их никто не торопит.

Таэко не выказала особой радости, узнав о намерении сестры сопровождать её в Токио. Сатико поспешила объяснить, что едет только потому, что в противном случае у «главного дома» может возникнуть недоумение. Она не собирается ни во что вмешиваться. Кой-сан вольна поступать так, как сочтёт нужным. Возможно, Цуруко и Тацуо захотят, чтобы Сатико присутствовала при их разговоре, но она попытается уклониться. Если же это ей не удастся, её позиция всё равно останется сугубо нейтральной. Во всяком случае, она не сделает ничего такого, что могло бы повредить Кой-сан.

В письме, отправленном Цуруко, Сатико тоже дала понять, что не хотела бы вмешиваться в переговоры, ради которых Кой-сан едет в Токио, и просила не привлекать её к участию в них.

* * *

Приехав в Токио, Сатико остановилась в гостинице, Таэко же, во избежание кривотолков, намеревалась воспользоваться гостеприимством сестры и зятя — по крайней мере до тех пор, пока не обсудит с ними наболевший вопрос.

Из гостиницы Сатико сразу же позвонила сестре: Таэко хочет не откладывая ехать в Сибую, но не знает дороги, а она, Сатико, слишком устала, чтобы её проводить. Не мог бы Тэруо-тян приехать за ней в «Хамаю»? Цуруко сказала, что приедет сама. Если Сатико и Кой-сан ещё не ужинали, они могли бы пойти куда-нибудь втроём. Быть может, они встретятся на Гиндзе? Присутствовавшая при этом Таэко высказала пожелание, поужинать либо в «Лохмейере», либо в «Нью-Гранд», о которых она слышала от Сатико. В результате сёстры договорились встретиться в «Лохмейере», но, как выяснилось, Цуруко ещё ни разу там не была, и Сатико пришлось объяснять столичной жительнице, как туда добраться.

Приняв ванну, Сатико с сестрой отправилась на Гиндзу. Цуруко уже ждала их за столиком. До сих пор по счетам всегда платила Сатико, меньше других сестёр стеснённая в средствах, сегодня же Цуруко намеревалась взять расходы на себя. Она была ласкова и предупредительна как никогда, особенно с Таэко. Как хорошо, что Кой-сан выбралась в Токио, то и дело повторяла Цуруко и с оттенком некоторого смущения добавляла: право же, они с Тацуо давно уже собирались её пригласить, но в доме такая теснота, что ей просто негде было бы расположиться…

После ужина сёстры прошлись по Гиндзе до Симбаси. Там Цуруко с Таэко сели в метро, а Сатико пошла к себе в гостиницу.

Сатико решила для себя, что первое время, пока идут переговоры, ей не следует показываться в Сибуе. Чтобы не скучать без дела, она навестит свою подругу по гимназии, которая, выйдя замуж, переехала в Токио и жила в районе Аояма.

Утром на следующий день, когда Сатико просматривала газету, её позвали к телефону. Звонила Таэко: она хотела бы прямо сейчас приехать в «Хамаю». Что-нибудь случилось? Нет, просто ей скучно. Говорила ли она уже относительно денег? Да, сегодня утром у неё был разговор с Цуруко, но та дала ей понять, что без Тацуо решить ничего не может, а он всю эту неделю будет очень занят. Так что, по существу, разговор пришлось отложить до будущей недели. А пока ей хочется повидаться с Сатико. Сатико объяснила, что собирается в гости в Аояму, к своей давнишней приятельнице, и вернётся только вечером, часов в пять или в шесть.

Сатико засиделась у подруги дольше, чем предполагала, — её уговорили остаться на ужин, — и вернулась в гостиницу только в начале восьмого. Вскоре появилась и Таэко. Сегодня, сказала она, Тэруо повёз её смотреть храм Мэйдзи,[Храм Мэйдзи — синтоистский храм в Токио, построенный в 1920 г. и посвящённый императору Мэйдзи (1852–1912) и его супруге.] а оттуда они вместе приехали в гостиницу. Сатико ещё не было, а они очень проголодались. Хозяйка спросила, не подать ли им ужин, но Таэко вчера очень понравилось немецкое пиво, и она повела его в «Лохмейер». Они только что расстались у метро.

Судя по всему, возвращаться в Сибую Таэко сегодня не собиралась. Из её рассказа Сатико поняла, что сестра с зятем приняли её очень радушно. Уходя утром на службу, Тацуо сказал, что раз уж она выбралась в Токио, пусть погостит у них подольше. Роскошных апартаментов они предоставить ей не могут, но комната Юкико в полном её распоряжении. К сожалению, сейчас, он очень занят по службе и не может уделить ей достаточно времени, но через неделю надеется освободиться и будет полностью к её услугам. Впрочем, среди дня он и теперь может выкроить часок и повести её куда-нибудь пообедать. Сегодня он постарается взять для неё с сёстрами билеты в Кабуки.

Одним словом, сказала Таэко, Тацуо так старается ей угодить, что ей даже чуточку неловко. Она не помнит, чтобы когда-либо прежде с ней обходились так ласково. Сегодня, после того как Тацуо и мальчики ушли, Таэко улучила момент, чтобы рассказать Цуруко о цели своего приезда. Цуруко выслушала её внимательно и вполне дружелюбно, но сказала, что ей необходимо посоветоваться с Тацуо. В ближайшее время она вряд ли сможет это сделать: Тацуо приходит домой очень поздно — так что разговор придётся отложить до будущей недели. А пока что Таэко должна хорошенько отдохнуть и развлечься. Тэруо с удовольствием покажет ей город. А потом она может съездить к Сатико, которая, наверное, скучает одна в гостинице. «Трудно сказать, чем кончатся эти переговоры, — сказала в заключение Таэко. Поживём увидим».

Вчера, когда они проезжали в поезде Нумадзу, гора Фудзи была сплошь окутана облаками. «Это дурное предзнаменование!» — пошутила Таэко. Судя по всему, она и теперь не была уверена в успехе своей миссии и отнюдь не обольщалась теплотой, которой окружали её в «главном доме». «Видно, неспроста они меня так обхаживают, — сказала она Сатико. — Хотят подсластить пилюлю. Но им будет не так-то просто от меня отделаться». Тем не менее для Сатико было совершенно очевидно, что Таэко приятна сердечность, с какой её приняли в Токио.

* * *

Прошлой ночью Сатико почти не спала: ей было так тоскливо одной в гостиничной комнате! Неужели ей предстоит провести здесь целую неделю — с ужасом думала она. Но сегодня с ней была сестра. Они будут спать вместе, как много-много лет назад.

Сатико невольно вспомнилось детство, когда младшие сёстры спали рядышком, в одной комнате. У Цуруко была своя комната, они же — Сатико, Юкико и Таэко — занимали комнатушку наверху, такую маленькую и тесную, что им нередко приходилось стелить две постели на троих. Как правило, Юкико укладывалась в серединке, а Сатико и Таэко по краям. Не было случая, чтобы Юкико разметалась во сне — даже в самые душные ночи её спальное кимоно было подобающим образом запахнуто и сохраняло безупречно опрятный вид. Сатико словно наяву видела хрупкую, почти невесомую фигурку, благочинно вытянувшуюся рядом…

* * *

Утром, проснувшись, сёстры лежали в постели и, совсем как в детстве, разговаривали о всякой всячине.

— Что ты собираешься сегодня делать, Кой-сан?

— Не знаю.

— Ты хочешь что-нибудь посмотреть? — Всё вокруг только и говорят: «Токио, Токио», — а меня здесь никуда особенно не тянет.

— Да, нам с тобой милее Осака и Киото, верно? Кстати, как вы сходили вчера в «Лохмейер»?

— Мы ели шницели по-венски.

— Наверное, Тэруо-тян был доволен.

— Ты знаешь, Тэруо-тян встретил там своего товарища по гимназии. Он сидел в противоположном углу с родителями.

— И что же?

— Тэруо-тян покраснел, как рак. Я спросила, в чем дело. А он говорит: они ни за что не поверят, что вы — моя тётя.

— Возможно, он прав.

— Официант тоже всё время косился на нас. А когда я стала, заказывать для себя пиво, он прямо рот разинул. Должно быть, принял меня за гимназистку…

— Не удивительно. В европейском платье ты кажешься одного возраста с Тэруо.

В полдень позвонила Цуруко и сообщила, что у неё есть билеты в Кабуки на завтра. Стало быть, сегодня весь день Сатико и Таэко были предоставлены самим себе. После обеда они вышли на Гиндзу, выпили чаю в кондитерской, а потом сели в такси и проехали по городу мимо храма Ясукуни, квартала правительственных зданий, театра «Нититэки[Театр «Нитигэки» — театр современной драмы в Токио.]». Когда машина поравнялась с кинотеатром в Хибии, Таэко, глядя из окна на толпу прохожих, сказала:

— Обрати внимание на эту ткань с узором в виде раскиданных стрел. Должно быть, это последний крик токийской моды. Сегодня я видела уже семь таких кимоно.

— Ты что же, считала?

— …Нет, ты только посмотри! Ещё одно и ещё… Таэко помолчала и потом вдруг без всякой видимой связи с предыдущим спросила:

— Ты замечала, что гимназисты ходят засунув руки в карманы? Скверная привычка! Мне рассказывали, что в какой-то осакской гимназии ученикам запрещено носить брюки с карманами. По-моему, это очень правильно.

Сатико всегда поражалась трезвости и категоричности суждений Таэко. «Что ж, в её возрасте, пожалуй, уже можно себе это позволить», — подумала она и кивнула в знак согласия.

33

Антракт близился к концу. Сёстры уже сидели в зрительном зале и ждали, когда поднимется занавес: в последнем отделении давали пьесу «Матабэй-заика[Главный герой пьесы выдающегося драматурга Тикамацу Моидзаэмона «Поминальная песнь по гетере» («Кэйсэй ханконко», 1708 г.).]». Из громкоговорителя беспрестанно доносилось: «Господин такой-то, проживающий в районе Хондзё! Госпожа такая-то, проживающая в районе Аояма! Вас просят срочно подойти к администратору…» В числе названных был и некий господин из Нисиномии, и господин имярек из Симоносэки, и даже какая-то госпожа, приехавшая с Филиппин. «Кого только не встретишь в Кабуки! Сюда приезжают люди со всех концов Японии и даже гости из далёких стран», — восторженно переговаривались между собой сёстры.

— Постойте! — вдруг воскликнула Таэко, прислушиваясь к голосу в громкоговорителе: «…Госпожа Макиока! Повторяю: госпожа Макиока, проживающая в Асии, префектура Хёго…»

— Кой-сан, сходи, пожалуйста, выясни, в чем дело, — попросила Сатико.

Через несколько минут Таэко вернулась и, взяв со своего кресла сумочку и кружевную шаль, сказала:

— Можно тебя на минуту, Сатико?

— Что случилось? — спросила Сатико, выйдя с сестрой в фойе.

— А только что говорила с горничной из «Хамаи»…

Как выяснилось, горничную прислала хозяйка гостиницы. Дело в том, объяснила она Таэко, что госпоже Макиока звонили из Асии. Хозяйка решила, что нужно поскорее сообщить об этом звонке, но телефон в Кабуки был всё время занят, поэтому она и велела: беги скорее в театр. Но что, собственно, произошло, спросила Таэко. Подробностей горничная не знала, но, как она поняла, речь идёт о каком-то больном, чьё состояние резко ухудшилось, Нет, нет, девочка тут ни при чем. Дама, с которой разговаривала хозяйка, несколько раз повторила, что имеет в виду не девочку, у которой скарлатина, а кого-то другого, кто сейчас, лежит в клинике. Она сказала, Кой-сан знает, о ком идёт речь… Хозяйка спросила, не нужно ли передать госпоже Макиока что-либо ещё, и тогда эта дама сказала, что просит Кой-сан сегодня же выехать в Асию, а если у неё будет время, перед выездом позвонить домой.

— Речь идёт об Итакуре? — спросила Сатико.

* * *

В поезде Таэко между прочим упомянула о том, что Итакура лежит в клинике в Кобэ. Теперь она рассказала Сатико более подробно, что с ним случилось.

Неделю назад или около того у Итакуры разболелось ухо. Он обратился к врачу, но облегчения не наступало, и в конце концов врач сказал, что необходима операция. За день до отъезда Таэко в Токио его прооперировали, и всё, казалось, было благополучно. Итакура чувствовал себя превосходно и советовал Таэко не раздумывая ехать в Токио. И она поехала, не допуская мысли, что Итакуре, с его железным здоровьем, может грозить какая-либо опасность. Выходит, всё оказалось куда серьёзнее, чем она предполагала. Воспаление среднего уха само по себе не опасно, но если своевременно не принять меры, инфекция может перекинуться на головной мозг и даже привести к смерти. Судя по всему, положение очень серьёзно, иначе сестра Итакуры не решилась бы побеспокоить Юкико.

* * *

— Как ты намерена поступить, Кой-сан?

— Сейчас я еду в гостиницу, а оттуда — на вокзал. — Голос Таэко оставался совершенно спокойным.

— А что делать мне?

— Оставаться в театре и смотреть пьесу. Неудобно бросать Цуруко одну.

— Что мне ей сказать?

— Придумай что-нибудь.

— Ты говорила ей об Итакуре?

— Нет… — Таэко накинула на плечи шаль и направилась к выходу. — Можешь сказать ей, если хочешь.

Проводив взглядом сбегавшую по ступенькам Таэко, Сатико вернулась в зрительный зал. Пьеса уже началась. Внимание Цуруко было поглощено происходящим на сцене, и ничего объяснять ей не пришлось. Только потом, когда спектакль окончился и они в толпе зрителей пробирались к выходу, Цуруко спросила:

— Где же Кой-сан?

— Она отправилась куда-то с приятельницей. Сатико проводила сестру до Гиндзы. Вернувшись в гостиницу, она узнала от хозяйки, что Таэко только что уехала.

После телефонного звонка, сказала хозяйка, она сразу же забронировала для Кой-сан место в спальном вагоне. Перед отъездом Кой-сан разговаривала с сестрой в Асии. Сама хозяйка при этом не присутствовала, но Кой-сан просила передать Сатико, что, как она поняла со слов сестры, во время операции в рану попала инфекция и больной находится в тяжёлом состоянии. Прямо с вокзала Кой-сан поедет в клинику. В Сибуе остался её чемоданчик, и она просила Сатико захватить его с собой в Асию.

Сатико не находила себе места от тревоги. Она заказала срочный телефонный разговор с Асией и вскоре услышала голос Юкико, но понять что-либо из её слов было невероятно трудно. Голос Юкико, как всегда, звучал тихо, невнятно и постоянно куда-то пропадал. Говорить с Юкико по телефону было сущим мучением. Догадываясь об этом, она всегда старалась передать трубку кому-нибудь из домочадцев. Но сегодня прибегнуть к услугам О-Хару или Тэйноскэ она не могла, поскольку речь шла об Итакуре, и Юкико пришлось подойти к телефону самой. После нескольких членораздельных фраз с противоположного конца провода до Сатико стало доноситься слабое бормотание, чем-то сродни комариному писку, и она не столько слушала сестру, сколько переспрашивала, повторяя: «Алло… алло…» Ценой немалых усилий ей в конце концов удалось уяснить для себя следующее.

Около четырёх часов вечера в Асию позвонила сестра Итакуры и сообщила Юкико, что её брат находится в клинике, что его прооперировали и, хотя операция прошла успешно, вчера вечером его состояние резко ухудшилось. Что, инфекция распространилась на мозг? — спросила Юкико. Нет, ответила сестра, у него начались боли в ноге. При чем же тут нога? Она и сама не понимает, сказала сестра, но боли очень сильные. От малейшего прикосновения он буквально взвивается и кричит на крик. Итакура не велел ничего сообщать Кой-сан, но она всё же решила позвонить. Ей кажется, положение очень серьёзное. Нужно что-то делать, а что именно — она не знает. Сейчас Итакура находится в клинике доктора Исогаи, специалиста по ушным болезням. Может быть, его необходимо показать другому врачу?..

— Нет ли каких-либо новых известий об Итакуре? — спросила Сатико.

Некоторое время назад, сказала Юкико, она снова разговаривала с его сестрой по телефону. Боль стала совершенно нестерпимой. Итакура мечется на койке, как безумный. Сестра послала телеграмму родителям, утром они должны быть в Кобэ.

Кой-сан уже выехала, сказала Сатико. Сама она постарается выехать завтра, никаких оснований задерживаться в Токио у неё нет. Перед тем как повесить трубку, Сатико спросила о самочувствии дочери. Эттян уже вполне здорова, сообщила Юкико, её никак невозможно удержать в постели. Шелушение закончилось, только на ступнях ещё чуточку осталось.

Сатико не вполне представляла себе, как объяснить Цуруко свой внезапный отъезд. Придя к выводу, что, сколько бы она ни думала, никакой мало-мальски убедительной причины ей всё равно не выдумать, Сатико на следующее утро позвонила в Сибую и, не мудрствуя лукаво, сказала сестре, что Кой-сан вчера выехала домой по срочному делу, что сама она тоже сегодня уезжает и хотела бы проститься. Нельзя ли ей ненадолго заехать в Сибую? К тому же ей надо взять чемоданчик Таэко.

— Я приеду к тебе сама и захвачу чемоданчик, — предложила Цуруко и вскоре появилась в «Хамае».

Флегматичная по натуре, Цуруко почти во всех случаях жизни сохраняла редкостное спокойствие, порой давая сёстрам основание называть её «толстокожей». Она не стала расспрашивать Сатико, какое именно «срочное дело» вынудило Кой-сан неожиданно покинуть Токио. Сатико видела, что в глубине души она даже довольна, поспешным отъездом младшей сестры. Несколько раз повторив, что она заехала «всего на одну минутку», Цуруко тем не менее осталась обедать.

— Кой-сан по-прежнему встречается с Окубатой? — неожиданно спросила она, когда они с Сатико приступили к еде.

— Насколько я знаю, да.

— У неё есть ещё кто-то помимо Окубаты?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Мы хотели посватать Юкико за одного человека. Из этого ничего не вышло, поэтому мы не стали ничего говорить Юкико. Но, оказывается, этот человек навёл справки о нашей семье…

Как выяснилось, в роли свата выступал знакомый Тацуо. Он-то из самых добрых побуждений (в этом Цуруко нисколько не сомневалась) и рассказал им, что ходят странные слухи о связи Таэко с каким-то молодым человеком низкого звания. Знакомый Тацуо склонен думать, что это всего лишь сплетни, но на всякий случай всё-таки счёл необходимым их предупредить. Цуруко подозревает, что именно из-за этих слухов и сорвалось сватовство. Она слишком доверяет Сатико и Кой-сан, чтобы уточнять, имеют ли эти слухи под собой какое-то основание и кто этот молодой человек. Но они с Тацуо считают, что в нынешней ситуации самое лучшее для Кой-сан — выйти замуж за Окубату. Как только решится судьба Юкико, они намерены вплотную заняться этим вопросом.

Что же касается требования Кой-сан отдать якобы причитающиеся ей деньги, то они вынуждены ей отказать по тем самым соображениям, которые в своё время высказали в письме. Цуруко было с самого начала ясно, что Тацуо никогда не пойдёт на это, и если она не сказала об этом Кой-сан, то только потому, что опасалась, как бы дело не кончилось ссорой.

Всё это время они с Тацуо ломали себе голову, как с миром отправить Таэко домой. С тем большим облегчением, должно быть, восприняла Цуруко известие о неожиданном отъезде сестры.

— Я тоже считаю, что Кой-сан следует выйти за Окубату. И Юкико придерживается того же мнения. Эту мысль мы постоянно внушаем Кой-сан, — сказала, Сатико, как бы оправдываясь. Цуруко оставила последнюю фразу сестры без внимания. Она уже сказала всё, что хотела.

Поблагодарив сестру за угощение, Цуруко поднялась и стала прощаться.

— Ну, мне пора. Счастливого пути! Не сердись, если я не смогу сегодня проводить тебя.

34

Наутро Сатико была уже в Асии, и Юкико представила ей подробный отчёт о событиях двух минувших дней.

Когда позавчера служанка позвала её к телефону и сказала: «Вас просит сестра господина Итакуры», Юкико подумала, что та, должно быть, ослышалась и что спрашивают не её, а Таэко. В самом деле, с какой стати ей станет звонить сестра Итакуры, если они даже не знакомы? О болезни Итакуры она, разумеется, ничего не знала. Но служанка была абсолютно уверена, что спрашивают именно её, и в конце, концов Юкико всё-таки подошла к телефону.

Как выяснилось, сестра Итакуры знала, что Кой-сан в Токио. Она-де никогда не осмелилась бы побеспокоить госпожу Юкико, если бы не серьёзная болезнь брата. Когда Таэко навестила его в клинике после операции — это было как раз за день до её отъезда — всё было хорошо, но вечером он вдруг почувствовал зуд в ноге.

Когда ему растирали ногу, неприятное ощущение как будто исчезало, но к утру он начал жаловаться на боль. С тех нор боль не только не утихает, но становится всё более невыносимой.

Доктор не обращает на это внимания и твердит только одно: с ухом всё обстоит благополучно… Сделав перевязку, он сразу же убегает из палаты, как будто ему и дела нет до того, как страдает его пациент. Медицинская сестра считает, что во время операции была допущена какая-то оплошность.

С тех пор как состояние Итакуры ухудшилось, продолжила его сестра, она неотлучно находится при нём. Помочь ему она не в силах, а брать на себя ответственность ей страшно, — одних словом, ей ничего не остаётся, как умолять госпожу Таэко срочно приехать в Кобэ. Поэтому, собственно, она и рискнула позвонить в Асию. (Очевидно, она говорила из автомата, а не из клиники.) Узнай брат об этом разговоре, ей, конечно, от него попадёт… Юкико чувствовала, что девушка вот-вот расплачется.

* * *

До какой же степени отчаяния нужно было дойти этой робкой, застенчивой деревенской девушке — именно такой можно было представить её себе по рассказам Таэко, — чтобы собрать всё своё мужество и решиться на этот звонок!

Юкико обещала, что сию же минуту свяжется с Таэко по телефону.

Таэко сошла с поезда в Санномии и прямо оттуда отправилась в клинику. К вечеру она ненадолго заехала домой и рассказала, какое тягостное впечатление произвёл на неё Итакура. Кто бы мог подумать, что этот энергичный, волевой мужчина способен до такой степени потерять самообладание. Когда сестра сказала ему: «Посмотри, приехала Кой-сан», он повернул к Таэко искажённое мукой лицо и простонал: «Болит… болит…» Казалось, он был не в состоянии думать ни о чем, кроме своих страданий. Боль не отпускала его ни днём, ни ночью, всё это время он не мог ни есть, ни спать. Насколько поняла Таэко, боль гнездится в нижней части левой ноги, от колена до стопы, но где именно, сказать трудно, потому что никаких внешних признаков: ни покраснения, ни припухлости — не заметно. Малейшее движение или прикосновение причиняет Итакуре такую боль, что он кричит в голос.

Но как это могло случиться? — спросила Юкико. Какая связь между операцией на ухе и болью в ноге? Этого Таэко не знала. Добиться какого бы то ни было разъяснения от доктора Исогаи невозможно. С тех пор, как у Итакуры начались боли, он вообще избегает появляться в палате. Но судя по тому, что говорит медицинская сестра, — впрочем, это ясно даже не специалисту, — во время операции была занесена какая-то инфекция, которая пошла вглубь и поразила ногу.

До сих пор, продолжала Таэко, доктор Исогаи проявлял завидное спокойствие, но после того, как утром приехали родители и невестка Итакуры, он вдруг развернул кипучую деятельность. В полдень он появился в палате в сопровождении какого-то хирурга. Тот осмотрел Итакуру и после короткого совещания с доктором Исогаи в его кабинете отбыл. Вскоре после этого явился другой хирург, который опять-таки осмотрел больного, о чем-то пошептался с доктором Исогаи и уехал. Как объяснила потом медицинская сестра, доктор Исогаи, поняв, что самому ему не справиться, пригласил для консультации лучшего хирурга Кобэ. Поскольку тот сказал, что даже в случае ампутации спасти больного уже невозможно, доктор Исогаи спешно призвал на помощь другого хирурга, но и тот признал положение безнадёжным.

К этому Таэко добавила, что, увидев Итакуру и выслушав рассказ его сестры, она сразу же поняла, что нельзя терять ни минуты. Она старалась убедить родителей Итакуры в необходимости немедленно прибегнуть к помощи хорошего специалиста, как бы ни отнёсся к этому доктор Исогаи. Но расшевелить этих пожилых, по-деревенски застенчивых людей не так-то просто. Они только и знают, что хвататься за голову и вздыхать. Таэко совершенно ясно, что они теряют драгоценное время, но она ничего не может поделать. Без конца тормошить их ей неудобно, ведь до сегодняшнего утра они не были даже знакомы. Что бы она ни сказала, они со всем соглашаются, но ничего не желают предпринять…

Так обстояло дело вчера. Сегодня в шесть часов утра, продолжала Юкико, Таэко опять ненадолго появилась в Асии и, отдохнув часа два, снова поехала в клинику. По её словам, вчера поздно вечером доктор Исогаи призвал к Итакуре ещё одного хирурга, некоего доктора Судзуки, и тот в конце концов согласился сделать операцию, хотя и сказал, что не ручается за благополучный исход. Но родители Итакуры по-прежнему пребывают в нерешительности. Мать прямо говорит, что если Итакуре суждено умереть, пусть он умрёт не калекой. Зачем причинять ему лишние мучения? Сестра же считает, что они обязаны сделать всё, чтобы его спасти, пусть даже на это нет особой надежды. Она, конечно же, права, но до стариков это никак не доходит.

Впрочем, сказала Таэко, теперь это уже не имеет значения: время упущено, и сохранить Итакуре жизнь вряд ли удастся. Приставленная к Итакуре медицинская сестра утверждает, что во всём виноват доктор Исогаи. Как видно, она питает к нему давнюю неприязнь и не упускает случая позлословить. Так вот, если ей верить, доктор Исогаи слишком стар, чтобы оперировать пациентов, он к тому же ещё и запойный пьяница. У него так трясутся руки, что он попросту не может сделать всё, как полагается. И в прошлом бывали случаи, когда он во время операции допускал серьёзные ошибки.

Доктор Кусида, с которым Таэко проконсультировалась впоследствии, сказал, что ни один, даже самый искусный и опытный, хирург не застрахован от неудачи. Врачи — не боги. Но если существует хотя бы малейшее подозрение, что при операции проникла инфекция, если у больного появляются нежелательные симптомы, врач обязан, не теряя буквально ни секунды, принять меры. Хотя даже, и в этом случае не всегда удаётся спасти больного… Таким образом, было бы несправедливо винить во всём доктора Исогаи, но как мог он, зная, что его пациент трое суток испытывает жестокие мучения, оставить его без всякой помощи? Чем это объяснить: халатностью, безответственностью, равнодушием? Доктору Исогаи повезло, что родители Итакуры оказались такими наивными и доверчивыми людьми. В противном случае всё это так просто не сошло бы ему с рук. Итакуре же, напротив, не повезло, что, сам того не ведая, он доверил свою жизнь шарлатану.

Выслушав Юкико, Сатико спросила, откуда она разговаривала с сестрой Итакуры, присутствовала ли при этом О-Хару или ещё кто-нибудь из служанок и знает ли обо всём этом Тэйноскэ. Юкико сказала, что сестра Итакуры позвонила как раз в то время, когда она была во флигеле, поэтому, естественно, разговор происходил в присутствии О-Хару, сиделки и Эцуко. «Митоша» и О-Хару были явно заинтригованы, но старались не показывать виду, Эцуко же стала донимать её вопросами: «Что случилось с Итакурой? Почему Кой-сан должна ехать домой?» Во всех остальных случаях Юкико говорила из дома, чтобы не давать О-Хару повода для сплетен, а главное — чтобы не слышала «Митоша». Тэйноскэ знает обо всём, начиная со звонка сестры Итакуры и кончая последними событиями. Более того, у Юкико сложилось впечатление, что он принял беду Итакуры близко к сердцу. Сегодня перед уходом на службу он подробно расспросил обо всём Таэко и сказал, что она должна непременно настоять на операции.

— Пожалуй, мне придётся съездить навестить Итакуру, — сказала Сатико.

— Знаешь, прежде всё-таки позвони Тэйноскэ.

— Да, конечно. Но сначала я немного посплю.

В поезде Сатико не спала. Поднявшись к себе в комнату, она прилегла и попыталась уснуть, но из этого ничего не получилось: слишком напряжены у неё были нервы.

Сатико сошла вниз, умылась и, сказав кухарке, что будет обедать раньше обычного, направилась к телефону. Ей нужно было посоветоваться с Тэйноскэ относительно своего визита в клинику.

Помешать Таэко неотлучно находиться при Итакуре невозможно, сказала Сатико мужу. Тут уж ничего не поделаешь. Но не будет ли её, Сатико, появление в клинике воспринято как публичное признание связи сестры с Итакурой?

С другой стороны, нельзя забывать, что Итакура спас Таэко жизнь. Случись с ним что-нибудь, она не сможет себе простить, что не навестила его. У неё такое чувство, что он не будет жить. Удивительное дело, но что-то в облике Итакуры говорило ей, что ему суждена ранняя смерть…

Да, скорее всего, спасти Итакуру не удастся, согласился Тэйноскэ. Сатико, конечно же, следует его навестить. Но что, если там будет Окубата? Может быть, сегодня ей не стоит ехать?

В конце концов супруги порешили на том, что сначала Сатико позвонит в клинику, и если встреча с Окубатой ей не грозит, поедет туда, но ненадолго, и постарается вернуться домой вместе с Таэко.

Связавшись с Таэко по телефону, Сатико выяснила, что у постели Итакуры находятся только она и его родные. Окубата, по-видимому, вообще не знает о болезни Итакуры, а сообщать ему никто не собирается. Во всяком случае, Таэко постарается этого не допустить: появление Окубаты может только взволновать больного. Кстати, продолжала Таэко, не могла бы Сатико приехать сегодня в клинику? Дело в том, что родители Итакуры до сих пор не в состоянии решить, соглашаться на операцию или нет. К мнению Сатико они наверняка прислушаются, поэтому её присутствие сейчас было бы неоценимо.

Сатико обещала приехать сразу после обеда. За столом она спросила Юкико: что, если с сегодняшнего дня им отказаться от услуг «Митоши»? Чем меньше людей знает об отношениях Таэко с Итакурой, тем лучше. Зачем им лишние разговоры? Эцуко почти поправилась, и сиделка ей не нужна. А в карты она может играть с кем-нибудь другим.

— «Митоша» и сама намекает, что необходимости в её дальнейшем пребывании здесь нет, — сказала Юкико.

В таком случае, не могла бы Юкико сообщить «Митоше», что с завтрашнего дня она свободна? Вернувшись из клиники, Сатико с нею рассчитается, и после ужина, она может отправляться домой.

Покончив с едой, Сатико села в такси и поехала в клинику.

* * *

Клиника доктора Исогаи находилась в узком переулочке, идущем вверх от трамвайной линии в Накаяматэ, и представляла собой небольшое, обшарпанного вида, двухэтажное строение. Наверху размещалось всего лишь три палаты. Одну из них занимал Итакура. Это была довольно мрачная, тесная каморка с видом на завешанный соседний двор. Из-за плохой вентиляции и обилия людей воздух в палате был тяжёлый, спёртый.

Итакура лежал на железной койке, отвернувшись к стене, и негромко, но безостановочно, почти на каждом выдохе стонал: «Болит… болит… болит…»

Представив сестру родным Итакуры, Таэко подошла к постели и тихонько сказала:

— Ёнэян, пришла Сатико.

Итакура не шевельнулся. Уставившись в одну точку, он по-прежнему жалобно и протяжно стонал:

— Болит… болит… болит…

Приблизившись к постели, Сатико с затаённым страхом взглянула на лицо больного против ожидания оно оказалось не таким уж осунувшимся и бледным. Итакура лежал в тонком бумажном кимоно, укрытый одеялом лишь по пояс, и от его тела, как ни странно, по-прежнему исходило ощущение здоровья и силы. Ухо и часть головы больного были закрыты повязкой.

— Ёнэян, — снова позвала Таэко. — Посмотри, к тебе пришла Сатико.

Сатико ещё ни разу не слышала, чтобы сестра так называла Итакуру. Для всех в Асии, включая Эцуко, он всегда был просто «Итакурой». По-настоящему его звали Юсаку, но, поступив на службу в магазин Окубата, он получил имя Ёнэкити, от которого и произошло это ласковое «Ёнэян».

— Итакура-сан, — заговорила Сатико, комкая в руках носовой платок. — Как ужасно, что с вами всё это случилось. Кто бы мог подумать…

— Ответь же что-нибудь. С тобой разговаривает госпожа Макиока, — окликнула Итакуру его сестра.

— Нет, нет, не нужно его беспокоить, — поспешила остановить девушку Сатико. — Я не вполне понимаю… Мне казалось, что у вашего брата болит левая нога.

— Так оно и есть. Но из-за уха ему приходится лежать на левом боку.

— Ужасно! Ужасно…

— От этого она, конечно, болит ещё сильнее.

По дублёному лицу Итакуры струился пот. Время от времени на него садилась муха, но Таэко сразу же отгоняла её.

Стоны больного неожиданно смолкли, и он сказал:

— Мне… нужно…

— Мама, дай ему утку.

Пожилая женщина поднялась, достала из-под кровати завёрнутую в газету утку и сунула её под одеяло.

— Ну-ка повернись маленько, сынок.

— Болит! — послышалось с кровати. Это был уже не стон, а душераздирающий вопль. — Болит! Болит!

— Потерпи, сынок.

— Болит! Не трогай меня! Не трогай!

— Ничего не поделаешь. Надо потерпеть…

Пытаясь понять, отчего именно Итакура вдруг сорвался на крик, Сатико внимательно смотрела на больного. Прошло несколько минут, прежде чем ему удалось слегка повернуться на спину. Некоторое время он молчал, пытаясь отдышаться, и только потом начал справлять нужду. Рот его был широко раскрыт, незнакомый, затравленный взгляд блуждал но лицам стоящих у постели.

— Он что-нибудь ел? — спросила Сатико у матери.

— Ни крошки…

— Когда он просит пить, мы даём ему лимонад. Взглянув на выпроставшуюся из-под одеяла больную ногу, Сатико не заметила ничего необычного. Разве что вены чуточку вздулись. Впрочем, это могло ей просто показаться.

Итакура попробовал повернуться на бок — и снова палата наполнилась леденящими душу криками: «Всё!.. Не могу больше!.. Не хочу больше жить! Дайте мне умереть! Убейте меня!»

Отец Итакуры производил впечатление человека тихого, добродушного, но очень робкого, даже забитого. Рядом с ним мать казалась куда более решительной и волевой. Её опухшие, то ли от бессонных ночей, то ли от слёз веки большей частью были прикрыты, и это придавало её лицу выражение растерянности и беспомощности, но видно было, что всеми делами в семье заправляет именно она. Итакура, судя по всему, привык считаться с матерью и во всем беспрекословно ей подчинялся. По словам Таэко, вопрос об операции застрял на мёртвой точке только потому, что мать не желала сказать «да».

Находившиеся у постели больного по-прежнему делились на две группы: отец и мать Итакуры, с одной стороны, и его сестра и Таэко — с другой. Невестка выступала, так сказать, в роли буфера время от времени те или другие отзывали её в сторонку и тихо о чем-то переговаривались.

Вот и теперь родители Итакуры шептались в своём углу. Сатико не могла разобрать слов, но, судя по тону, мать выражала недовольство, а отец молча слушал и кивал в знак согласия.

Тем временем Таэко вместе с сестрой Итакуры внушали невестке, что она должна убедить матушку в необходимости операции. В противном случае, говорили они, она будет повинна в смерти сына.

Невестка, как видно разделявшая эту точку зрения, направилась к пожилой женщине и принялась её увещевать, но та по-прежнему стояла на том, что, если сыну суждено умереть, пусть он умрёт с обеими ногами. Когда невестка попыталась что-то ей возразить, мать перешла в контрнаступление: где порука, спросила она, что эта мучительная операция поможет? Невестке пришлось ретироваться. Матушку не переубедишь, сказала она сестре. Видно, на пожилых людей такие, доводы не действуют.

Теперь уговаривать мать пошла уже сестра.

— Вы думаете только о том, что ваш сын страдает, — говорила она со слезами в голосе, — и больше ничего не хотите знать. Разве долг матери не подсказывает вам, что надо согласиться на операцию? Удастся спасти брата или нет, мы обязаны сделать всё, что от нас зависит, чтобы потом не в чем было себя упрекнуть.

Мать продолжала упорствовать.

— Сатико, можно тебя на минуту? — сказала Таэко. Сёстры вышли в коридор. — Я уже не в силах слушать, как мамаша твердит одно и то же, одно и то же.

— Видишь ли, её можно понять…

— Всё равно уже поздно что-либо предпринимать. Я в этом убеждена. Но сестра очень просит, чтобы ты поговорила с матерью. Она, дескать, несговорчива только со своими, а к мнению человека солидного наверняка прислушается.

— Это я-то солидный человек?

У Сатико не было ни малейшего желания спорить с пожилой женщиной. Кто знает, какие проклятия посыплются на её голову, если дело кончится неудачей, а в том, что Итакуру не удастся спасти, Сатико была уверена почти на девяносто процентов.

— Подожди немного, Кой-сан, — сказала Сатико, — и ты увидишь — она согласится. Я думаю, она и сама понимает, что в конечном счёте ей придётся уступить. Она упрямится так, для очистки совести.

Теперь, когда её миссия была по существу окончена, Сатико больше всего заботило, как увезти Таэко домой. Но, как назло, ей не удавалось улучить для этого подходящий момент.

В коридоре появилась медицинская сестра. Увидев Таэко, она подошла и сказала:

— Доктор хотел бы поговорить с кем-нибудь из близких больного. Он ждёт в своём кабинете.

Таэко пошла сообщить об этом в палату. Родители, сестра и невестка Итакуры сидели у постели. Старики и на этот раз принялись совещаться, кому из них идти, но в результате отправились вдвоём. Минут через пятнадцать они вернулись. У отца был расстроенный и виноватый вид, мать плакала и сердито шептала ему что-то на ухо.

Как выяснилось потом, доктор Исогаи самым решительным тоном предложил им как можно скорее перевезти сына в хирургическую клинику. Он не может допустить, чтобы больной скончался здесь, на глазах у других пациентов. Со своей стороны, заявил доктор Исогаи, он сделал для больного всё, что от него зависело. При операции были соблюдены всё требования антисептики, поэтому вероятность какой-либо ошибки или оплошности совершенно исключается. Боли в ноге вызваны какими-то иными причинами, не имеющими отношения к операции. Как они сами имели возможность убедиться, ухо не причиняет больному никаких беспокойств, и он не видит оснований для его дальнейшего пребывания в этой клинике. Поскольку то, что происходит сейчас, с больным, находится за пределами его компетенции, он обратился к доктору Судзуки, и тот любезно согласился сделать операцию. Но родные больного почему-то не спешат воспользоваться его услугами. По их вине упущено немало времени, и теперь трудно ручаться за успешный исход дела. Во всяком случае, он, доктор Исогаи, отныне снимаете себя всякую ответственность.

Одним словом, доктор Исогаи представил дело так, будто во всём виноваты родители Итакуры. Старикам ничего не оставалось, как поблагодарить доктора «за всё, что он для них сделал», и с поклонами удалиться.

Вернувшись в палату, мать принялась отчитывать мужа, как будто он был виноват в том, что доктору удалось так ловко переложить ответственность на них. Сатико понимала, что всё эти упрёки происходят от избытка душевной боли. В конце концов, как они и предвидели, старой женщине пришлось смириться с неизбежным и согласиться на операцию.

Уже смеркалось, когда всё наконец было готово для перевозки больного в хирургическую клинику. Доктор Исогаи держался крайне нелюбезно, всем своим поведением показывая, что и так слишком долго терпел эту обузу. Он даже, не счёл возможным проститься с Итакурой и его близкими. Больным занимались доктор Судзуки и приехавшая с ним медицинская сестра.

Было трудно понять, догадывается Итакура, что ему предстоит ампутация, или нет. Всё время, пока его родные обсуждали, как с ним поступить, он лежал с отрешённым видом и стонал, словно раненый зверь. Близкие, должно быть, уже не воспринимали это измученное, загнанное существо как сына, брата или деверя. Никому даже в голову не пришло спросить его согласия на операцию или попытаться объяснить ему, почему она необходима. Сейчас их заботило только одно: когда Итакуру понесут вниз, своим криком он может всполошить всех больных. Коридоры в клинике были очень узкие, не более метра шириной, а лестница винтовая, без площадок. Пронести носилки таким образом, чтобы не потревожить больного, вряд ли удалось бы, а это означало, что ему предстоят мучения ничуть не меньшие, чем когда он пытался воспользоваться уткой. Похоже, все вокруг испытывали не столько жалость к больному, сколько ужас перед его душераздирающими воплями. Сатико спросила доктора Судзуки, нельзя ли что-нибудь сделать. Не беспокойтесь, сказал тот, мы сделаем ему укол. И действительно, когда доктор Судзуки, медицинская сестра и мать Итакуры стали спускать носилки к ожидавшей внизу карете «Скорой помощи», больной вёл себя сравнительно спокойно.

35

Пока отец, невестка и сестра Итакуры прибирали в палате и платили по счетам, Сатико отозвала Таэко в сторону. «Я уезжаю домой, Кой-сан, — сказала она. — Может быть, ты поедешь со мной? Тэйноскэ просил, чтобы мы вернулись вместе». Нет, ответила Таэко, она подождёт до конца операции.

Посадив всех четверых в машину, Сатико довезла их до хирургической клиники и на той же машине поехала в Асию. Перед тем как проститься с Таэко, она ещё раз попробовала с ней поговорить.

Ей вполне понятно желание Таэко быть рядом с больным, сказала Сатико, но у неё такое впечатление, что родным Итакуры было бы спокойнее, если бы она уехала. Её присутствие их только смущает.

Поэтому она надеется, что Таэко не станет долго задерживаться в клинике и при первой же возможности уедет домой. Что бы ни случилось, продолжала Сатико, она просит Кой-сан не давать людям повода думать, будто они с Итакурой помолвлены. Она должна всегда помнить, что на карту поставлена не только честь семьи, но и будущее Юкико.

Всей этой длинной тирадой Сатико хотела сказать только одно: теперь, когда Итакура находится при смерти, совсем ни к чему, чтобы люди узнали о его связи с Таэко, и та, как видно, прекрасно поняла смысл её слов.

Откровенно говоря, Сатико не могла не испытывать облегчения при мысли о том, что намерению сестры связать свою судьбу с человеком без рода, без племени скорее всего не суждено осуществиться. Ей было неприятно и стыдно сознавать, что в глубине души она способна желать чьей-либо смерти, но… это была правда. Более того, Сатико не сомневалась, что её чувства разделяет и Юкико, и Тэйноскэ, а Окубата, узнай он обо всём, наверное, пустился бы в пляс от радости.

— Ну, наконец-то! — воскликнул Тэйноскэ, встретив жену. Он давно вернулся со службы и ждал Сатико в гостиной. — Я уже начал волноваться и даже звонил в клинику.

— Понимаешь, я не могла, вырваться раньше. Мне хотелось увезти с собой Кой-сан…

— Она тоже приехала?

— Нет. Она решила дождаться конца операции, и я не стала её отговаривать…

— Значит, всё-таки решили оперировать?

— Да, но не сразу. Родители Итакуры долго сопротивлялись. По пути домой я завезла Кой-сан, отца, сестру и невестку Итакуры в клинику доктора Судзуки.

— Как ты думаешь, его удастся спасти?

— Гм, боюсь, что нет.

— И всё-таки, что же у него с ногой?

— Я так и не поняла.

— Ты хотя бы спросила, как называется эта болезнь?

— Видишь ли, доктора Исогаи бесполезно о чем-либо спрашивать, а доктор Судзуки, вероятно, счёл неэтичным говорить об этом в его присутствии. Думаю, что у Итакуры заражение крови или что-то в этом роде.

«Митоша» уже сложила вещи и дожидалась Сатико. Расплатившись с ней за сорок дней, что она ухаживала за Эцуко, Сатико с мужем и Юкико сели ужинать. Вскоре, однако, раздался телефонный звонок. Сатико вышла в коридор и сняла трубку: звонила Таэко. Разговор был довольно долгий, но Юкико и Тэйноскэ уловили его общий смысл.

Операция закончилась, сообщила Таэко. Состояние больного несколько улучшилось, но необходимо переливание крови. У всех, кроме стариков-родителей, взяли анализ на группу крови. У Итакуры и его сестры вторая группа, у Таэко — первая. Пока что кровь будут брать у сестры, но необходимы ещё два донора. Поскольку первая группа совместима со второй, Таэко готова отдать свою кровь, но родные Итакуры этого не хотят. К сожалению, сестра всё-таки позвонила в магазин Окубата: там у Итакуры есть давние приятели.

По-видимому, она рассчитывает, что они согласятся быть донорами. С минуты на минуту они будут здесь, в клинике. Вполне возможно, что вместе с ними явится и Окубата. Таэко не хочет с ними встречаться, поэтому она намерена ехать домой. Нельзя ли прислать за ней машину? Она просто валится с ног от усталости. Ей хотелось бы принять ванну и что-нибудь поесть. Не могла бы Сатико распорядиться, чтобы к её приезду всё было готово?

— Интересно, знают ли родители Итакуры об отношениях Кой-сан с Окубатой? — тихонько спросил Тэйноскэ жену, когда та вернулась в столовую.

— Думаю, что нет. В противном случае они никогда не позволили бы сыну жениться на Кой-сан.

— Конечно, — согласилась Юкико. — Он наверняка не рассказывал об этом родителям.

— Сестра, по-видимому, знает.

— А что это за приятели, про которых говорила Кой-сан? Они действительно поддерживают тесные отношения с Итакурой?

— Не знаю. Я никогда не слышала ни о каких приятелях.

— Если Итакура водит дружбу с этими людьми, можно не сомневаться, что о его связи с Кой-сан уже известно всем и каждому.

— Может быть… Скорее всего, Окубата имел в виду именно их, когда намекал в своём письме, что у него есть надёжный источник информации.

Хотя машину за Таэко выслали сразу же после телефонного разговора, она приехала в Асию только спустя час с лишним. Оказалось, по пути в Кобэ лопнула шина и шофёр приехал с большим опозданием. Таким образом, Таэко не удалось избежать встречи ни с приятелями Итакуры, ни с Окубатой, который, как она и опасалась, приехал вместе с ними. (Судя по всему, те известили его по телефону, сказала Таэко. В такое время его не бывает в магазине.) Таэко старалась держаться от Окубаты как можно дальше, он тоже, считаясь с ситуацией, вёл себя достаточно сдержанно. Только когда Таэко собралась уходить, он подошёл и вежливо спросил, почему она не хочет остаться дольше. Таэко показалось, что в его голосе прозвучала саркастическая нотка.

Когда друзья Итакуры предложили доктору свои услуги по части переливания крови, Окубата потребовал, чтобы у него тоже взяли анализ крови. Непонятно, кому и что он хотел этим доказать — скорее всего просто хотел порисоваться, ведь он известный позёр. Во всяком случае, когда Таэко предложила свою кровь — а в той ситуации она не могла поступить иначе — родные Итакуры почувствовали себя очень неловко и в один голос принялись протестовать.

— В каком месте ампутировали ногу? — спросила Сатико.

— Вот здесь… — Таэко подняла ногу и провела ребром ладони у себя по бедру.

— И ты всё это видела?

— Видела.

— Что же, ты была в операционной?

— Нет, я сидела за стеклянной дверью в комнате рядом. Оттуда всё было видно.

— Как ты могла на это смотреть?

— И старалась не смотреть, но страшное почему-то всегда притягивает… Вы бы видели, как бешено колотилось у Итакуры сердце. Грудь так и ходила ходуном — вверх, вниз, вверх, вниз. Не знаю, может быть, так действует общий наркоз. Во всяком случае, ты, Сатико, сбежала бы оттуда в первую же минуту.

— Не надо больше об этом, Кой-сан!

— Это ещё что! Я видела кое-что и пострашней…

— Прошу тебя, довольно!

— Я теперь долго не смогу есть мясо…

— Кой-сан, пожалуйста… — взмолилась Юкико.

— Кстати, я выяснила, как называется эта болезнь, — сказала Таэко, повернувшись к зятю. — Гангрена. Доктор Судзуки сказал нам после.

— Я не знал, что это такая мучительная болезнь. Что же, выходит, гангрена началась в результате операции на ухе?

— Не знаю…

Как выяснилось позже, доктор Судзуки пользовался не слишком хорошей репутацией среди своих коллег. В самом деле, было немного странно, что он согласился оперировать Итакуру после того, как два ведущих хирурга Кобэ признали больного безнадёжным. Должно быть, именно такие безнадёжные случаи и создали ему дурную славу. В тот день Таэко ничего этого не знала, но, очутившись в клинике доктора Судзуки и не увидев там ни одного пациента, она сразу же поняла, что это заведение не относится к числу преуспевающих. Клиника помещалась в громоздком особняке европейского типа, построенном, надо думать, ещё в годы Мэйдзи. Проходя по пустым коридорам и слушая, каким гулким эхом отдаются её шаги, Таэко ощутила себя так, будто оказалась в заброшенном доме с привидениями.

После операции Итакуру перевезли в палату. Очнувшись после наркоза, он посмотрел в лицо сидящей у его постели Таэко и с горечью произнёс: «Ну вот, теперь я калека». Но это был уже не стон раненого зверя, а обычный человеческий голос. Стало быть, всё это время он знал, насколько тяжело его положение и о чем совещались его родные. Как бы то ни было, Таэко испытала большое облегчение оттого, что крики наконец прекратились и больному немного полегчало. В ней даже вспыхнула надежда, что Итакура может выжить, и она попыталась представить себе его на костылях. Как оказалось потом, это была лишь временная передышка, но пока что боли оставили Итакуру. Именно в это время явились его друзья вместе с Окубатой, а Таэко вскоре уехала. Сестра, знавшая о существовании «треугольника», помогла ей незаметно выскользнуть из палаты. Таэко взяла с неё обещание, сразу же сообщить, если в состоянии Итакуры произойдёт какая-либо перемена. Приехавшего за нею шофёра она тоже предупредила, что, возможно, ей придётся разбудить его среди ночи…

И действительно, в четыре часа утра позвонила сестра Итакуры. Сквозь сон Сатико слышала, как от дома отъехала машина. «Это, должно быть, Кой-сан», — подумала она и снова погрузилась в дремоту. А спустя какое-то время (какое именно — Сатико не знала) к ней в спальню заглянула О-Хару:

— Только что звонила Кой-сан. Господин Итакура скончался…

— Который час?

— Половина седьмого…

Сатико немного полежала в постели, но снова уснуть ей не удалось. Тэйноскэ уже обо всём знал (он слышал телефонный разговор). Юкико с Эцуко спали во флигеле. О-Хару рассказала им о случившемся уже после, когда они встали.

Таэко вернулась домой около двенадцати часов дня. Итакуре несколько раз делали переливание крови, рассказала она, но это не помогло. Инфекция перекинулась на голову и на грудь, больной умирал в страшной агонии. Таэко никогда ещё не видела такой ужасной, мучительной смерти. До последней минуты он оставался в ясном сознании и простился с каждым из близких и друзей. Таэко и Окубату он поблагодарил за всё доброе, что они для него сделали, и пожелал им счастья. Он просил поклониться от него всему семейству Макиока: господину Тэйноскэ, госпоже Сатико, госпоже Юкико, маленькой барышне, даже О-Хару не забыл упомянуть.

После кончины Итакуры его друзья вернулись в Осаку: им нужно было успеть к открытию магазина, — а Таэко и Окубата, вместе с родными Итакуры сопровождали тело покойного в Танаку. Оттуда Таэко сразу поехала домой, Окубата же остался с его семьёй. Родные Итакуры обходятся с ним очень почтительно, сказала Таэко, и называют не иначе как «молодым хозяином» и «благодетелем». Бдение будет сегодня и завтра вечером, а похороны назначены на послезавтра…

Таэко выглядела усталой и осунувшейся, но полностью владела собой и не проронила ни слезинки. На другой день, вечером, она отправилась на бдение, но пробыла в Танаке не более часа. Ей хотелось остаться подольше, сказала она, но там был Окубата, который всё время порывался с ней заговорить.

Тэйноскэ понимал, что приличия обязывают его и Сатико поехать на похороны, но в то же время он считал себя не вправе забывать о репутации своячениц. Вдруг они встретят там кого-нибудь из знакомых? Да и перспектива увидеть семейство Окубата после той скандальной истории не сулила ему ничего, кроме неловкости. В конце концов Тэйноскэ решил, что Сатико поедет без него, причём пораньше, до того, как соберутся всё приглашённые.

Таэко была на похоронах, однако в крематорий не поехала. Как она рассказала потом, похороны были очень многолюдными. Она даже не подозревала, что у Итакуры столько знакомых. Кого только она там не видела! Окубата и тут не упустил возможности порисоваться. Он всё время стоял у гроба.

Урну с прахом Итакуры родители увезли к себе в Окаяму и захоронили на кладбище при местном храме. Потом они приезжали в Танаку по делам, связанным с продажей дома, однако в Асии не появились. Видимо, им не хотелось показаться назойливыми.

Каждые семь дней Таэко ездила на могилу Итакуры,[Согласно буддийским обрядам первый траур продолжается 49 дней, в течение которых отмечается каждая неделя.] но к его близким не зашла ни разу. Хотя у себя дома она ничего об этом не рассказывала, Сатико догадывалась, куда отлучается сестра.

Чтобы Юкико и Эцуко не скучали без «Митоши», с ними спала О-Хару. Впрочем, это продолжалось недолго. За день до похорон Итакуры карантин кончился, и они смогли опять водвориться в доме. Во флигеле сделали дезинфекцию, и там снова обосновался Тэйноскэ.

* * *

В самый разгар суеты и волнений последних дней, иными словами — в конце мая, пришло письмо от г-жи Штольц. Оно было написано по-английски и адресовано Сатико:

Дорогая госпожа Макиока!

Мне очень неловко оттого, что я не сразу откликнулась на Ваше милое письмо. Ни в Маниле, ни на пароходе у меня не было буквально ни одной свободной минуты. Мне пришлось одной заниматься всеми сборами, потому что сестра больна и давно уже уехала в Германию. Прибавьте к этому хлопоты о детях (на моих руках было пятеро: Роземари, Фриц и трое племянников) — и Вы поймёте, что мне даже присесть было некогда.

Муж встретил нас в Бремерхафене и очень обрадовался, что мы благополучно добрались. А я была рада, что он здоров и хорошо выглядит. Петер встречал нас вместе с родственниками и друзьями на вокзале в Гамбурге. С отцом и сёстрами я пока ещё не виделась. Сначала нам нужно было обзавестись домом, а это оказалось не так-то просто. Мы пересмотрели множество квартир, прежде чем сумели найти то, что нам нужно. Сейчас мы заняты покупкой мебели и кухонной утвари. Думаю, что недели через две мы уже сможем туда перебраться. К тому времени прибудет, наверное, и наш багаж.

Петер и Фриц пока что живут у друзей. Петер много занимается. Он передаёт всем вам привет.

В мае наши знакомые едут в Японию. Я пошлю с ними скромный сувенир для Эцуко, и знак неизменном симпатии к Вашему милому семейству.

Когда Вы приедете в Германию? Мне было бы очень приятно показать Вам Гамбург. Это чудесный город.

Роземари написала Эцуко письмо. Милая Эцуко, ты тоже должна непременно ей написать. Пусть тебя не смущают ошибки в английском языке. Я сама делаю их предостаточно.

Кто теперь живёт в доме г-на Сато? Я часто вспоминаю этот прелестный уголок. Пожалуйста, кланяйтесь от меня г-ну Сато и всему Вашему семейству.

Получили ли Вы туфельки, которые Петер послал Эцуко из Нью-Йорка? Я надеюсь, Вам не пришлось платить за них пошлину.

Искренне Ваша, Хильда Штольц.
2 мая 1939 г. Гамбург.

В письмо г-жи Штольц был вложен листок, на котором сверху было написано:

«Это письмо, которое я перевела с немецкого на английский».

Дорогая Эцуко!

Я долго тебе не писала. Это — моё первое письмо.

Недавно я полакомилась с одним японским господином, который живёт в доме г-жи фон Пустан. Он служит в валютном банке в Иокогаме. Сейчас к нему приехали его жена и трое детей. Их фамилия — Имаи.

Наше путешествие из Манилы в Германию было очень интересным. Плывя по Суэцкому каналу, мы даже попали и песчаную бурю. Мои двоюродные братья сошли с парохода и поехали со своей мамой в Германию. Мы поплыли на пароходе.

Я сейчас живу в пансионе. Под окном нашего дортуара свили гнездо дрозды. Сперва дроздиха снесла яички, теперь она их высиживает. Однажды я видела, как папа-дрозд принёс в клюве муху. Он хотел отдать её дроздихе, но она почему-то улетела. Дрозд поступил очень умно: он положил муху в гнездо и улетел. А дроздиха вернулась, съела её и снова уселась на яйца.

Скоро мы переедем в новую квартиру. Наш адрес: Гамбург, Офербек-штрассе, 14, в первом этаже.

Дорогая Эцуко, пожалуйста, напиши мне и передай от меня привет всей своей семье.

Роземари.
2 мая 1939 года, вторник.

P. S. Вчера мы виделись с Петером. Он тоже передаёт всем вам привет.

© Танидзаки Дзюнъитиро

Танидзаки Дзюнъитиро | Мелкий снег (Снежный пейзаж) | Книга 1
Танидзаки Дзюнъитиро | Мелкий снег (Снежный пейзаж) | Книга 2
Танидзаки Дзюнъитиро | Мелкий снег (Снежный пейзаж) | Книга 3

Магазинчик MIUKIMIKADO.COM

Похожие записи на сайте miuki.info: